Александр Марков
(неизвестная рукопись XVII века из архивов Соловецкого монастыря)
Сей же Данилка родом отнюдь не из последних людей, а из детей боярских, даже и какому-то очень большому человеку родней приходился, но изменники того человека с некоего высокого места согнали и предали злой смерти. Меня же, Данилку, святые монахи приютили здесь в Троице, и укрыли от злых человекоядных волков — прежде промянутых изменников, подумав: не пришлось бы и этому малому отроку разделить злую и преужасную долю своего троюродного дядьки и прочих родственников.
Потому я и не открываю напрямик своего настоящего рода и прозвания: умный поймет, а врагу или доносчику-кровопийце бог да не даст ума догадаться.
Так с малых лет я оказался у монахов в учениках да на посылках.
А разумом я от бога не совсем обделен, да и в прежние добрые времена, родительскими попечениями, преуспел в разных книжных премудростях, и цифири и риторскому искусству не без пользы обучался. Поэтому не долго я плакал, что не бывать мне царевым боярином, не сидеть в палатах царских и из золотых чарок заморских вин не пивать. Об этом Екклезиаст-мудрец правильно сказал: всё-де суета.
И решил я: стану с усердием к пострижению и иноческому чину готовиться, а как достигну мужеского возраста, буду книги летописные писать. Людям на память, Богу на прославление. Потому что книг писец, если голова не сеном набита, большую волю имеет, совсем как князь какой-нибудь, даже и более. Нужно только хитрость знать: спроста и напрямик не говорить против господского мнения, а окольными словечками даже и о сильнейших людях всю правду можно сказать. А ведь писаное слово долго живет, и до многих будущих потомков дойдет.
А эту книжицу пишу не для людского прочтения, а только сам для себя, упражнения ради. Потом уж, как выучусь, буду красиво писать, и с должным рассуждением, и как подобает. А здесь пока без всякого хитромудрия, в меру ума и по собственному хотению, благо я молод еще годами, с меня и спросу нет.
А нынешним летом, проще говоря — вчера, пришли сюда, под стены Троицы (а следует писать: превеликого и преславного Троицкого Сергиева монастыря, пресвятой и пречестной обители отца нашего чудотворца и заступника преподобного игумена Сергия Р. и пр.) враги с великим войском. А кто они, откуда и зачем — о том впереди речь. И, по-видимому, будет у нас скоро большое разорение и кровопролитие, а может, и смерть всем нам придет от меча. Пока же мы тут за крепкими стенами, и сколько-нибудь времени еще точно продержимся, но уже мне откладывать свой замысел нельзя. Поэтому начну, с божьего изволения. А бумагу и все прочее, для писания потребное, я у пономаря Иринарха тайком одолжил, его не беспокоя.
Вот краткими словами рассказ о том, с чего началась в нашем царстве смута, и как все эти нынешние горькие и злопечальные беды на нас божьим попущением обрушились, и за какие грехи.
А сам-то я толком не знаю, с чего все началось, это наверное только Господь Бог знает, мне же вовек не разобраться. Вот, скажем, царь Иван. (Ино царь и великий князь Иван Васильевич всея Руси, четвертый по числу прежде бывших Иванов царей, Грозный по прозванию).
Царь Иван Васильевич
О нем во многих книгах все подробно рассказано, как он царство Казанское победил и нечестивых булгар себе в рабское покорение привел, как с Литвой целый век воевал, да своих верных слуг и простых людишек всячески притеснял и безвинных смерти предавал. А ведь любят у нас таких царей: хоть злодей, да свой, по-иноземному не чудит, нашим обычаем зло творит.
Был у царя Ивана любимый слуга, из палачей главнейший, во всем государстве первый кровопийца — боярин Гриша Скуратов, по прозванию Малюта. Брал он с охотой на себя многие царевы грехи и невинную кровь. А еще были хитрые бояре, на царский престол с завистью глядевшие, Борис Годунов и братья Шуйские. Эти-то бояре, видя царское к Малюте благоволение, задумали к царю через него приблизиться, самим рук не обагряя. И взял одну малютину дочь в жены конюший боярин Борис Годунов, а другую князь Дмитрий Иванович Шуйский.
И вот ведь как повернулось премудрое и неподвластное разуму колесо судьбы: обоим родам людоедовы дочки принесли удачу, те и другие в свой черед царского престола достигали.
Царство Федора Ивановича
У царя Ивана было три сына: Иван царевич, Федор царевич и Дмитрий царевич. Старший, Иван, еще при жизни отца скончался, и не без отцовского, говорят, доброго напутствия. И когда царь Иван помер, остались по нем наследники Федор и Дмитрий. Дмитрий-то был совсем мал, двух лет от роду, или, может быть, трех, врать не буду. И отправили его с мамками в город Углич на удельное княжение. А Федора помазали на царство.
Этот царь и великий князь Федор Иванович блаженным был от рождения, и по причине слабоумия не мог вверенным ему царством достойно управлять. Только о душевном спасении заботился, а государственных дел не ведал, и слышать о них не хотел.
Пользуясь такой государевой простотой, Борис Годунов скоро всю власть к рукам прибрал, а соперников своих сумел в покорность привести: кого сослал, кого постриг, кого и головы лишил. Даже Шуйские затаились, увидев такое борисово возвышение.
Время настало тихое, и народу любо: и царь-то, почитай, безгрешный, святой, и управление государственное мудрое и добродетельное. В те годы много славных дел совершилось: крымского царя от Москвы с позором прогнали, и шведов на севере сильно побили, вернули исконные российские города Иваньгород, Корелу и Копорье, и многие земли у Варяжского моря. С Литвой же был длительный мир заключен.
Об убиении царевича Димитрия
Но свершилось тогда же и злое дело, многих великих бед начало: некие разбойники Микитка Кочалов и Михалка Битяговский зарезали в Угличе царевича Дмитрия, малое невинное дитя.
Царь же Федор, узнав об этом, принялся слезы лить да причитать, а дознания не умел учинить, поскольку ума ему бог не дал. А поехал в Углич дознаваться правды не кто-нибудь, а сам боярин князь Василий Иванович Шуйский, он же у нас нынче царем на Москве сидит. Этот-то князь Василий потом много всякого разного говорил об углическом злодеянии. Сперва народу было сказано: царевич-де падучей болезнью страдал, и сам в припадке ножом зарезался. Это сказали вслух, а в уши иное шептали: сам, мол, Борис Годунов убийц к царевичу подослал.
После князь Василий еще не раз свои слова переменял, как о том речь впереди будет, весь изолгался, бог ему судья, а у меня нет ему никакой веры. Проще сказать: неведомо по сей день, что там было в Угличе взаправду. От себя же добавлю, осмелюсь, что не один Борис смерти царевича мог бы желать, были и иные доброхоты, прямо не скажу ни на кого, хоть и мог бы помянуть некие роды, что на шубном промысле разбогатели, а после выше всякого понимания и смысла вознеслись.
Царство Борисово
Помер благоверный государь Федор Иванович, и не осталось по нем Российскому престолу законных наследников: одна лишь дочь у Федора была, да и та в младенчестве скончалась. Так пресекся на Руси род царский, шедший от Рюрика. Стали просить Бориса Годунова, чтобы венчался на царство; сестра ведь его была женой царя Федора, да и сам Борис многими разумными делами показал государственную мудрость и о благе российском радение. Сначала Борис притворился, будто не хочет царскую власть принимать, и гнал от себя просителей, и в монашеской келье затворялся. После, по многом народном молении и слезном упрашивании, согласился все же увенчать себя царским венцом.
Правил он, как и прежде, рассудительно, и по всему казался достойным держать скипетр Российского государства. При нем царство укрепилось, и много новых городов и иноческих обителей построилось, и был мир со всеми окрестными государствами. А царствующий град Москву Борис, словно некую невесту, премного украсил: крепкой каменной стеной ее окружил, и божьи церкви построил, и великую колокольню во внутреннем городе, в Кремле, золотою главой под самые облака вознес.
Такое благополучное время, однако, недолго продолжалось. Случился неурожай, и был голод по всей земле русской. Ржи четверть бочки шла по три рубля и выше, прежде же за алтын покупали. И ели кошек и мышей и иную мерзость, что и сказать нельзя, и помирали без счета. А иные крестьяне бежали от своих помещиков-земледержцев, и подавались в Северские земли. Много собралось там воров и смутьянов и всякого разбойного люда. Из тех краев потом вся смута пошла.
И были в ту пору грозные и страшные знамения по всей земле Русской. Видно, прогневался Господь на нас, и все черти во глубине преисподней зашевелились: повсюду являлись демоны. Видели же стрельцы московские летящую по небу карету, а в ней мужи в одеждах литовских. Над стеною кремлевскою пролетая, били по стене кнутами великими и голосами диавольскими покрикивали. Еще расплодились волки несметно в лесах от Москвы на запад, и пожирали друг друга, хоть это и не в обычае у волков. Какой-то татарин волхв говорил: «Се, скоро вы, русские люди, вот так же будете вкушать плоть братьев своих.» И видели звезду комету дьявольскую над Москвою в светлый полдень, перед самым Димитриевым появлением. Итак заклятье преужасное пало на русскую землю, грехов ради наших, и должно было всем нам испить чашу горькую.
Явление ложного Димитрия
Не успел еще голод закончиться, пришла новая беда. Объявился некто в литовской земле, где-то у города Киева, невесть какого роду и племени человек, был в услужении у пана Вишневецкого. И вот он сказался больным и позвал священника, говоря: я-де помираю, хочу покаяться.
Пришел священник греческой веры. Больной же к нему обращается с такими словами:
— Прошу тебя, отче, когда помру, пусть похоронят меня по обычаю царскому. Возьмите тогда у меня в изголовье грамоту, там написано, кто я есть, ведь я совсем не тот, кем здесь назывался.
Священник удивился таким словам, и поведал обо всем пану Вишневецкому. И когда отлучился больной со своего ложа (в нужное место побрел, держась за стену и издавая жалобные стоны), взяли поляки грамоту у него в изголовье и стали читать. А написано там было вот что:
«Аз есмь царевич Дмитрий Иванович, Российского престола законный наследник, сын царя и великого князя Ивана Васильевича всея Руси, меня же изменник Бориска Годунов повелел зарезать, но добрые люди спасли, а вместо меня другое дитя отдали убийцам. С тех пор я скитался по чужим землям и терпел всяческие лишения, и имя свое подлинное от людей скрывал. Посему прошу похоронить меня с царскими почестями.»
Поляки премного удивились, и приступили к больному с вопросами. Он же, слегка поупрямившись, вскоре все подтвердил, что в грамоте было сказано: «Подлинно-де я царевич Дмитрий». И тотчас же стал выздоравливать.
Поляки, поверив ему, отвезли того названого Дмитрия в царствующий град Краков, к королю своему Жигимонту. Король ему тоже поверил, и дал денег, чтобы ратных людей нанять, и благословил идти в Россию отнимать у Бориса царский престол. А вольный пан Юрий Мнишек, воевода Сандомирский, обещал ему в жены дочь свою Марину, и помощь людьми и пушками и оружием и огненным зелием.
Хотели же пуще всего поляки, того самозваного Димитрия на российский престол возведя, его руками святую православную веру извести и свою латинскую утвердить. А может, и сам-то Димитрий не своим умом додумался назваться царевичем, а понуждаем и научен был бесовскими латинскими чародеями, чернокнижниками, именем Езуитами. Эти-то Езуиты все государства западные опутали тайными сетями, и самыми государями бессовестно помыкают. Сии чародеи суть не моя выдумка: от разумных людей о них сведал, от архимандрита Иоасафа и келаря Аврамия, ненароком беседу их тайную услышав.
Названный царевич тотчас же, собрав малую рать из польских и литовских людей, отправился в поход и вошел в пределы Российского государства в Северской земле.
Многие жившие в тех краях люди издавна на Бориса зло держали, и с охотой поверили самозванцу, и стали царских воевод веревками вязать и города ему сдавать.
О подлинном имени самозванца
Царь же Борис, узнав о том, спешно рассылает тайных людей по городам и монастырям, и в Литву, и в иные земли, и велит разузнать, кто этот изменник и каково его подлинное имя и род. В скором времени приходят к царю гонцы, валятся ему в ноги и говорят:
— Смилуйся, батюшка, свет великия надежа государь Борис Федорович! Не сумели мы дознаться самозванцева истинного имени: все ведь глупые людишки его не иначе, как царем Димитрием величают. Но узнали мы, что был в Москве, в Чудовском монастыре, дьякон Гришка Отрепьев, буян, пьяница и сквернослов. Этот-то Гришка спьяну или сдуру похвалялся, что будет царем на Москве. Хотели его схватить, да он в бега пустился, так и не поймали. Уж не сей ли Гришка и есть самозванец?
И объявили народу, что называющий себя царевичем есть расстрига Отрепьев. Не все поверили, однако.
Царь собирает войско и посылает против самозванца в Северский край, сам же не решается из Москвы выехать. И была великая битва, и крепко побили царевы воеводы поляков и литву. Тот же ложный царевич сам от плена едва спасся, но нисколько, впрочем, не испугался и не отчаялся, и заперся с малыми остатками войска в городе Путивле. И вскоре туда к нему много изменников и разных воровских людишек сбежалось.
О смерти Бориса
А в это время в Москве царь Борис принимал иноземных послов, и сидел с ними за трапезой по обычаю царскому. И вот после трапезы по малом времени у царя нутро возмутилось, и кровь пошла изо рта и носа, и скончался в муках.
А не таков был царь Борис, чтобы в столь тяжелое для государства время взять да ни с чего помереть. Думается мне, отравили его ядом злые изменники-бояре. Было ведь у него немало завистников, думавших, что он не по праву престол занимает, потому как сами себя они считали ближайшими к царскому корню, и, скажем, вели свой род от младшего брата великого князя Александра Невского. Этим-то боярам самозванец был люб, потому как мыслили его помощью избавиться от Годуновых.
О злой судьбе рода Борисова
По смерти Бориса стал называться царем сын его Федор, шестнадцати лет всего, отрок прекрасный, научен был от отца книжному писанию, разумен и благочестив. И говорили мне, будто на меня он был похож лицом и статью. Быть бы ему славным государем и всей России добрым отцом, но не дал Господь.
А еще была у царя Бориса дочь, Ксения царевна, чудной красы девица, словно дивный цветок на лугу, благолепием сияла. Как и братец ее, любила книги читать и пела хорошо. Но и ей была злая судьба уготована. Правда, теперь все миновало, и даже божией милостью мне, недостойному, случается видеть иногда ее пресветлое личико. Ведь она, Ксенюшка, здесь с нами в Троице нынче сидит в осаде. Но вернемся к прежнему рассказу.
Воеводы Борисовы, что в Северской земле с самозванцем воевали, присягнули было Федору, но в скором времени к ложному царю Димитрию переметнулись, а с ними заодно и все бояре московские. И стали изменники смущать народ на Москве, говоря:
— Пойдем, прогоним Годуновых, они же злодейской лестию царский престол воровски похитили. Пусть правит нами законный государь Дмитрий Иванович!
Возмутился народ, и пошли, ворвались в палаты царские, и Федора с Ксенией и матерью их царицей Марьей схватили и в прежнем их доме, где жили до воцарения, с позором заточили. А ложный Димитрий в великой радости, как победоносец, пришел в город Тулу, и послал вперед себя в царствующий град предателей князей Мосальского и Голицына, чтобы они к его приходу все приготовили. И сказал:
— Не войду в Москву, пока живы царица и царенок, родичи врага моего изменника Бориски.
Князья самозванцеву волю с охотой взялись исполнить, и, придя в Москву, царевича Федора и мать его царицу предали злой смерти, задушили, а народу сказали, что они сами отравились. Царевне же Ксении жизнь сохранили, по тайному гришкиному указу. Участь ее ждала еще горше родительской.