Наш человек на небе - Дубчек Виктор Петрович 2 стр.


Верховный главнокомандующий Вооружёнными Силами СССР, Председатель Государственного Комитета Обороны, Председатель Ставки Верховного Главнокомандования, Народный комиссар обороны СССР, Председатель Совета Народных Комиссаров СССР Иосиф Виссарионович Сталин (Джугашвили; «Иванович», «Василий», «Гилашвили», «Нижарадзе», «Чопур», «Бесошвили», «Давид», «Коба», «Стефин», «Като», «Салин», «Джшвили», «Меликянц», «Созели», «Чижиков», «Иванов») молчал. Он не гневался. Он вообще гневался крайне редко — апеллировать к  сознательности обычно оказывалось эффективнее и дешевле; ярость — это почти всегда признак беспомощности.

Он досадовал.

- Вы ж сами говорите, товарищ Сталин: «лорд Вейдер настаивает»!

- Настаивает, — недовольно повторил Сталин. — Потому что наша сторона оказалась не в состоянии обеспечить потребные транспортные средства.

- Ну-у, мы список-то составили, значит, наличного: «Сталинцы» в наличии, «Универсалы», даже «Коммунар» завалялся...

- Спасибо, товарищ Тимошенко, — вмешался Берия. — Однако действительной необходимости в привлечении ни обычной, ни специализированной тракторной техники нет, потому что лагерь на данный момент располагает вполне достаточными танковыми силами. В частности, на начало декабря текущего года...

- В составе экспедиционных сил союзников присутствуют технические специалисты. Вы предлагали им ознакомиться с нашими средствами?

- Предлагали, товарищ Сталин, так точно. Трактора, бронетехника, лебёдки. Товарищ Карбышев вообще оригинальный вариант обрисовывает — с опорой на понтонную схему.

Самолёт Карбышева задерживался, — обходил погодный фронт, — и Берия машинально принял на себя обязанности отсутствующего. Наиболее цельные натуры рождаются именно из привычки к работе. Иосиф Виссарионович постучал трубкой по зелёному сукну стола.

- Как я понимаю, неудовольствие технических специалистов союзников вызывает не способ создания тягового усилия?

- Так точно, — повторил Лаврентий Палыч, — способ приложения вызывает. Говорят, нельзя её тросами поднимать — мол, приведёт к повреждению фюзеляжа и внешних устройств.

- Пресловутые генераторы? — усмехнулся Иосиф Виссарионович.

- Так точно. Щиты, генератор камуфляжного поля...

- Не слишком помог им этот камуфляж.

Лаврентий Палыч потянулся было за папкой с отчётом аналитической группы, но Сталин остановил его коротким жестом.

- Гипер-двигатель?

- Они его называют «гипер-привод», товарищ Сталин. Как мы поняли, это не двигатель в привычном нам смысле слова, непосредственно в пространстве он корабль не перемещает. Собственный гипер-привод «Палача» разбит и лишён питания, второй подобный агрегат на «Разбойной Тени», единственный оставшийся установлен на личном истребителе лорда Вейдера, — Берия на мгновение запнулся, вспоминая непривычно звучащее наименование, — «СИД - передовой». И вот какое интересное совпадение — тоже повреждён, необратимо.

- Совпадение.

 - Да-да, «совпадение», — обрадовался Тимошенко. Сегодня его впервые допустили к обсуждению подобных тонких материй — намечалась серьёзная работа по согласованию военной доктрины в свете достижений галактических союзников, а в этом вопросе без Семёна Константиновича обойтись было бы сложно. Маршал, правда, привык мыслить более... масштабными категориями и какую-то там особую ценность одного-единственного самолётика, пусть даже и сверхвысотного, признавал с некоторой натугой. — Вот уж «совпадение», а?

- Как сказать, — осторожно заметил Берия. Он не торопился делать скоропалительные выводы: Иосиф Виссарионович общался с лордом Вейдером по прямой связи, следовательно, мог знать неизвестные остальным обстоятельства; выглядеть дураком не хотелось. — Разрушения у них в целом такие, что скорее чудо. В том смысле, что хоть «Тень» уцелела.

- «Чудо», а? Нет, ты скажи...

- Спасибо, товарищ Тимошенко. В чудеса мы, большевики, не верим. Чудо есть событие, проистекающее не из законов природы, но обусловленное якобы сверхъестественными причинами. Такая трактовка весьма удобна для манипуляции малограмотными, отчаявшимися народными массами в интересах господствующего класса.

Сталин неторопливо поднялся из-за стола. На мгновение оперся рукой о столешницу, — последние месяцы ощутимо измотали немолодого уже человека, — но тут же выпрямился и зашагал по кабинету, неслышно переступая мягкими подошвами сапог.

- Наша партия есть передовой, наиболее сознательный отряд рабочего класса. Мы взяли на себя функции управления народным хозяйством и жизнью общества. Это объясняется тем, что никакое хозяйство и никакое общество не способны существовать без управляющего органа.

При ходьбе Сталин чуть заметно косолапил, словно это помогало ему собраться с мыслями.

- Да, это так. Однако мы, большевики, не являемся обособленным, господствующим классом, следовательно, не нуждаемся в средствах оболванивания народных масс. Поэтому единственно приемлемая для нас форма чуда — чудо рукотворное, чудо народного разума и народной воли.

- Товарищ Сталин, — сказал Берия, — Вы ведь знаете, лорд Вейдер намерен поднять корабль из болота с помощью некоего ритуала. Магического. Сталин остановился и посмотрел на Лаврентия Палыча таким взглядом, что тот всё-таки ощутил себя не вполне уютно.

- Товарищ Сталин, — твёрдо сказал Берия, перебарывая дискомфорт, — иного слова в данном случае я подобрать не могу. Все отчёты как аналитической группы, так и оперативных сотрудников на местах свидетельствуют.

- «Религиозного», — сказал Иосиф Виссарионович. Русским языком он владел существенно лучше Лаврентия Палыча, и с подбором слов проблем у него возникало значительно меньше.

- Простите? — переспросил Берия.

- Спасибо, товарищ Тимошенко, — сказал Сталин. — Прошу Вас изучить замечания к новому Уставу, товарищ Поскрёбышев проводит. У Вас есть двадцать минут.

- Слушаюсь, товарищ Сталин! — бодро отрапортовал Семён Константинович, подхватывая папки и с облегчением вырываясь из этого интеллектуального кошмара. В поединках таких титанов, как Сталин с Берией, терялись люди и посложнее простодушного маршала.

Даже если со стороны эти поединки и не казались таковыми. По-настоящему важным вещам незачем быть заметными.

- Религиозного, — повторил Сталин, дождавшись закрытия дверей. — Религиозного обряда. Мы знаем, что культура союзников сильно ритуализирована. Однако речь идёт не о ритуалах шаманического толка, характерных для некоторых народностей Америки, Африки либо же нашего Крайнего Севера. Культура, покорившая галактику, не может находиться на столь примитивном уровне развития.

- Капитализм, товарищ Сталин, — заметил Берия. — Олигархии...

- Олигархии, — согласился Иосиф Виссарионович. — Империализм. Со всей соответствующей атрибутикой. «При империализме обобществление производства достигает такой степени, что частнохозяйственные и частнособственнические отношения составляют оболочку, которая уже не соответствует содержанию, которая неизбежно должна загнивать, если искусственно оттягивать её устранение».

- «Искусственно», — кивнул нарком, безошибочно выделяя в ленинской цитате ключевое в данный момент слово.

- Искусственно, — согласился Иосиф Виссарионович. — Никакое общество, никакая культура не могут быть исчерпывающе описаны одной лишь единственной характеристикой.

- Как минимум, экономика и способ управления? — заметил Берия после мгновенного размышления. — Не исчерпывающе, но для определения основных принципов политики вполне достаточно.

Робот Прокси был перемонтирован ещё две недели назад, — профессор Жданов всё-таки разобрался с энергоконтурами инопланетного устройства, — и разговоры в кабинете Сталина теперь шли несколько свободнее.

- Значит, экономически у них капитализм, — продолжил Берия, — а политически...

- Теократия, — сказал Сталин, останавливаясь возле карты. — Везде, где господствующий класс испытывает потребность в оглуплении народа, ставка делается на религию. Для высшей степени оглупления общества характерно прямое вхождение религиозных структур во власть либо замещение светских органов власти церковными. Но в данном случае мы имеем дело с теократией самого неприятного рода: опирающегося на реальную силу.

- Армия, особые корпуса? Специальные службы?

Сталин покачал головой.

- Хм. Неужели боевое монашество? — предпринял очередную попытку Лаврентий Палыч. Сразу представились такие умелые бойкие ребята, здоровенные монахи в чёрных рясах с клобуками, надвинутыми на глаза...

- Мы не знаем, — спокойно сказал Сталин. — Пока не знаем. Предстоящий визит лорда Вейдера позволит нам выяснить это и многое другое. Мы, большевики, не верим в существование каких бы то ни было «высших сил». Каким бы «чудом» ни казалось некое явление сегодня — завтра, послезавтра это явление неизбежно найдёт объяснение с рациональных, материалистических позиций. Отступление от этих позиций стало бы нашим поражением.

Берия согласно кивнул: побеждает лишь тот, кто способен удержать свои идеологические позиции — и при этом заставить противника отступиться от его.

Сталин неторопливо вернулся за стол. Немного помолчал, взвешивая дальнейшие слова.

- Но важно понимать и другую сторону проблемы: догматический подход к культуре инопланетных союзников недопустим. Догматизм во взаимодействии с непознанным неизбежно приведёт нас к гибели. Какие бы культы не доминировали в их обществе, сколь странными и мракобесными ни казались бы нам их обряды, если эта религия позволяет союзникам эффективно решать стоящие перед ними задачи — значит, и в этой религии присутствует рациональное зерно. Наша задача — найти это зерно, очистить его от шелухи мракобесия, поставить себе на службу.

Он поставил трубку вертикально, упирая мундштук в папку с отчётами.

- Если культура пришельцев опирается на ритуалы так называемой «силы» — мы, большевики, должны принять пока неизвестное нам, освоить его и обратить во благо Советской страны и Советского народа. Иного пути нет.

- А здесь в город одна дорога, — прозвучал в наушнике уверенный голос майора.

Ладно, подумал Половинкин, майору виднее, у него планшет всё-таки.

- Принял! — прокричал он в закреплённый справа микрофон. Группа возвращалась домой, в крепость.

От Петрикова почти до самых Дроздов шли вдоль Припяти: так было безопасней — немцы давно не рисковали высовываться за реку. Товарищ Карбышев буквально за пару недель превратил насыпь в Мозыре в настоящую скрытую крепость, и ноябрьское избиение подразделений 26-й пехотной дивизии вермахта основательно прояснило вопрос о том, кто же на самом деле контролирует юг Белоруссии.

Ну, если совсем уж честно, «партизаны» товарища Рокоссовского тоже контролировали далеко не всё... но многое. Вот, например, прямо сейчас под Сосновым ударными темпами возводили новый аэродром, — стационарный, с базами радиослежения, — и ничегошеньки глупые немцы с этим фактом поделать не могли. Хотя о строительстве прекрасно знали — это удалось выяснить от пленных.

Главные силы фашистов сейчас таяли в битве за Москву — белорусскому лагерю доставались ошмётки. Коля слегка жалел, что ему не довелось пока поучаствовать в больших, общевойсковых сражения... но лишь слегка. Работа в разведывательно-диверсионной механизированной группе — разве не настоящее дело? Ещё какое настоящее!

Коля отжал педаль — правый утлегарь чиркнул по снегу, взмётывая в воздух разноцветную кутерьму. Машина взяла поворот, перегрузка вжала Половинкина в сиденье, как на гигантской карусели. Компенсаторов перегрузок на «скороходах» не предусматривалось, не те здесь были ускорения. Официально машины назывались «мотоцикл Урал». Или, — по заявленному производителю, «Уралвагонзаводу», — УВЗ-74. Требования секретности, ничего не поделаешь. Вражескому командованию совсем не обязательно знать, что в распоряжении Красной Армии появилась такая удивительная «конница». Точнее, не совсем конница: каждый «скороход» являлся носителем стрелкового оружия, — небольшой, но мощной плазменной пушечки, — поэтому по классификации ГАБТУ РККА относился к бронетехнике. Жаль только, что не предусматривалось отдельной защиты для наездника.

Замечательной белой брони, какую носили Имперские штурмовики, у красноармейцев, конечно, не было, поэтому над пультом управления каждой машины установили прозрачные оргстеклянные полуфонари. Для уменьшения сопротивления воздуха инженеры «Уралвагонзавода» полностью закапотировали силовой отсек пластмассовой обшивкой. Расширили грузовое отделение, озаботились стартёрами — почему-то по зиме зажигание маленько барахлило, хоть формально и было рассчитано даже на более суровые условия. По некоторым оговоркам штурмовиков Коля догадывался, что «Палач» оказался загружен не самой качественной техникой.

Половинкин, ясное дело, всё это доложил в еженедельном рапорте. А как же иначе? Информация — это тоже оружие. У товарища Вейдера ведь если что и пострадает, так исключительно престиж и самолюбие, а ГКО должен чётко знать, каким оружием располагает.

Оружия, — пусть даже и самого что ни на есть преотличного, — пока не хватало. Невеликая числом «конница» с молодецким гиканьем носилась по территории, — упорно не желавшей признавать себя оккупированной немцами, — громя штабы, освобождая пленных, минируя мосты и дороги. Подкармливали местных концентратами: товарищ Рокоссовский этому тоже придавал особое значение.

Хотя для Константин Константиныча неважных дел нет... когда только спать успевает.

Коля встряхнулся и плотнее перехватил рычаги. После вчерашних посиделок с Юно спать хотелось просто ужасно.

Спать было некогда. К декабрю сорок первого неуловимые мстители наводили на фашистов настоящий ужас, но о полноценном контроле территории речи не шло, и «скороходов» всё равно не хватало. Челноками союзников и отечественными грузовыми самолётами доставляли пополнения, снаряжение — даже танки! Самолёты прибывали своим ходом.

А вот новые «Уралы» взять было негде. Все в лагере знали, что на Земле такой технологии пока нет. Невоспроизводимая пока технология. Половинкин твёрдо верил: главное — что «пока».

Научимся. Догоним. Догоним и перегоним!

Находиться в положении догоняющего казалось немного унизительным, но ведь это совсем не надолго...

Половинкин прибавил газу и залихватски перепрыгнул присыпанный снегом выворотень. Рессоры... то есть амортизаторы ласково приняли вес молодого сильного тела. Коле невыносимо хотелось кричать от распиравшего его восторга.

Он был счастлив.

Он был на своём месте.

Он побеждал, побеждал во всём, за что бы ни взялся!.. Его немного волновало, пройдёт ли представление на орден, — рейд в Берлин восприняли как-то неоднозначно, — но, прямо скажем, что такое орден?.. Коля был согласен и на медаль.

А если совсем честно... можно и вовсе без медали — лишь бы вот так и нестись по ночному белорусскому лесу, твёрдо зная, что победишь, победишь всегда, а в крайнем случае — верные иголочки в голове предупредят об опасности, какую лучше пока обойти.

Главное — что «пока». Нет во всём мире такой опасности, такой трудности, которой не одолел бы Советский человек. На земле, в небесах и на море! А теперь — даже там, в загадочных глубинах необъятного космоса. «Галактическая Империя»! Ха! Погодите, дайте только срок... Вы подарили нам крепость, — замечательную, непобедимую крепость, — а мы вам коммунизм подарим. Ну, раз уж вы там сами до сих пор не дотумкали. Нельзя людям без коммунизма, никак нельзя. И даже твилеккам, и этим вашим зелёным... родианцам, да — тоже никак. Потому что хоть ты с щупальцами, хоть булькаешь — всё равно ведь человек. А то, что при этом ещё и зелёный или, там, ближайшим родственником числишь осьминога, так кого это волнует, если боец толков и всё от него лишь на пользу Отечеству! А щупальца… А что щупальца? Подумаешь, эка невидаль! Абиссинцы вон, те и вовсе черны как ночь…

Коля плавно обошёл густую ель, приветливо склонившуюся к самой дороге. На пульте дважды мигнула лампочка системы опознавания: спидер признали. Всё ещё не очень привычные приборы «свой-чужой» крепко облегчали работу мобильных диверсионно-разведывательных групп. «Конница» шла уверенно, так близко от крепости не приходилось опасаться уже ничего. Половинкин выжал газ; репульсор взвыл, зашвыривая машину в небо. На мгновение спидер завис над дорогой, — промелькнула лесная тропинка; речка по левую руку отражала начинавшее голубеть небо; чуть дальше в поле прятались под снегом колосья озимой пшеницы, — и почти сразу «скороход» провалился к земле, даруя седоку невесомость. Это была надёжная, уверенная невесомость, которая с каждым днём становилась Половинкину всё роднее. Совсем как тогда, в смутном и драгоценном детском воспоминании, когда отец подбрасывал его, совсем ещё несмыслёныша, в небо, и маленький Колька, дрыгая ногами, хохоча и обмирая от восторга, возвращался в сильные и добрые отцовские руки. Теперь он так же припадал к родной, — ведь по-настоящему родной может стать лишь та земля, за которую сражаешься, — белорусской земле, черпая из неё силу, готовый жить ради этой земли, принять за неё любые муки и, если потребуется, отдать жизнь.

Назад Дальше