25. Умбра-Два
Набережная любого приморского города, будь он шумный и многолюдный, или совсем маленький - особое место. Сюда приходят посмотреть на море. Пошуметь с друзьями. Помечтать и поговорить. И все-таки, все смотрят вдаль, туда, где море сливается с горизонтом. Наверно, так было еще в древнем Херсонесе и Пантикапее.
Пожилая пара не стала исключением. Он и она, сумерки над приморским бульваром и кипарисы, свечками тянущиеся в небо, где уже виднелись звезды. Романтика южного лета.
- Комаров только не хватает, - разрушая всю эту романтику, негромко сказал седой старик, на котором идеально сидел легкий льняной костюм. У старика был чеканный, точно с резной камеи, профиль и прямая спина. Руки с тонкими, но сильными пальцами лежали на серебряном набалдашнике тяжелой трости.
Его спутница - изящная и тоже совсем седая женщина, несмотря на теплый вечер закутавшая плечи в легкую пуховую шаль- "паутинку", посмотрела на него с улыбкой.
- Не замечала за тобой страсти к этим насекомым, милый. Впрочем, учитывая ваше некоторое родство...
- Фу, - поморщился старик в притворном отвращении, - как ты можешь, Настя? Сравнить меня с комаром!
- Не притворяйтесь, пан Казимир, - рассмеялась женщина, - тоже мне, аристократ!
- Между прочим, - оскорбленно отозвался Казимир, подпустив в голос брюзгливо-высокомерную нотку, - мои предки были... это самое... шляхтичи. Моя жена могла бы это запомнить!
- Шляхтичи на пасеке?
- Это потом они пасечниками стали. А сначала-то! Сабли, замки, кунтуши всякие... "Польша раздорами сильна!" - и так далее. Погуляли, в общем, знатно, так что потом только пчелы и остались.
- Вот-вот, - отмахнулась его жена. - Зато гонору не убавилось.
Мимо скамейки прошла компания подвыпившей молодежи, о чем-то громко споря и передавая друг другу открытую бутылку. Один из парней приотстал, похлопал себя по карманам и подошел к сидящей паре.
- Отец, закурить не найдется?
- И тебе, сынок, не болеть, - с усмешкой отозвался Казимир. В его глазах вдруг вспыхнули едва заметные красноватые огоньки. - А зачем тебе закурить?
- Смеешься, батя? - хмыкнул парень, и вдруг застал на месте. Его лицо резко побледнело, он неуверенно поднял руку, неотрывно глядя в глаза старика. Женщина успокаивающе положила тому ладонь на локоть.
- Дорогой, ну что ты...
- Погоди, Настя, - мягко прервал ее муж. - Молодой человек, курить вредно. Вы же в этом уверены. Более того, курить очень противно. Пожалуй, вы бы лучше дали отрезать себе палец, чем закурили хотя бы еще одну сигарету. Я прав?
- Д-да, - запнувшись, пробормотал неудачливый курильщик.
- Это очень хорошо. Прощайте, юноша, и больше не курите. Эти деньги вам пригодятся, честное слово.
Казимир отвел глаза, и парень, пошатнувшись, отступил на пару шагов.
- Из...вините, - выдавил он и пошел, почти побежал прочь, на ходу выронив зажигалку, которая звонко брякнула о брусчатку набережной.
- "Зиппо", - хмыкнул Казимир, легко поднявшись и подбирая зажигалку. - Отрадно видеть вкус к хорошим вещам в таком возрасте.
- Вот зачем ты это сделал? - укоризненно спросила Настя. - Опять не утерпел? А он мучиться будет теперь, без курева-то.
- Ну... Stara miłość nie rdzewieje, ты же знаешь, - отшутился старик.
- Эх, - жена положила голову ему на плечо, - "не ржавеет" ... Все равно ты мне вечер не испортишь. Смотри, какая лунная дорожка на море...
- Прямо как тогда, - медленно и задумчиво отозвался ее спутник. - Только море совсем другое.
* * *
- Я прошу твоей помощи, са"энте, - стоящий перед Нефедовым альв был высок по меркам своего племени, почти на пол-головы выше старшины. И очень стар. - Твоей и людей, над которыми ты властен.
- Которыми я командую, - устало поправил его Степан Нефедов. Он отвернулся и поглядел на бойцов Особого взвода. Ближе всех, на старом перевернутом вверх дном рыбацком кунгасе сидел Файзулла Якупов - ссутулившись, положив тяжелые руки на колени, глядя перед собой пустыми глазами. Голова татарина была перебинтована, и ржавые пятна пробивались сквозь белизну повязки. Чуть поодаль сержант Лаврентьев трясущимися от усталости руками пытался разжечь костерок под котелком с водой.
- Чая хочется, - виновато сказал он, поймав взгляд старшины. Нефедов молча кивнул и снова посмотрел на того, кто стоял перед ним.
- Смотри на моих людей, - сказал он тихо, привычно подбирая слова чужого языка. - Видишь? Я скажу - и они пойдут. Но многие из них ранены, их руки дрожат, их глаза красные от бессонных ночей. Единственное, что в порядке у моих людей - это оружие, потому что они ценят его сильнее, чем себя. У моих людей тоже есть предел, за которым они, усталые, начнут ошибаться и медлить. Ты хочешь, чтобы они пошли на смерть прямо сейчас?
Альв молчал, глядя в глаза Степану, и тот вдруг почувствовал все отчаяние беловолосого. Это отчаяние смотрело из черноты глаз, скрывалось за каменно-неподвижным лицом, покрытым клановой татуировкой и охотничьими метками.
- Ладно, - сказал он. - Ладно. Значит, так. Ты - из одного клана с тем, кому я обязан всем, что у меня есть. Всем, что умею. И тем, что до сих пор живой. Поэтому отправлюсь я сам. Как у нас говорят, долг платежом красен. А у меня этих долгов накопилось, как блох у собаки. Поэтому я отправлюсь один.
- Куда пойдешь, товарищ старшина? - спросил Якупов. - Зачем пойдешь? Один? А мы что же? Думаешь, не справимся?
- Справитесь, куда вы денетесь, - ответил Нефедов. - И еще раз справитесь, если нужно будет, а потом еще раз. А потом я лично, своими руками, то, что останется от взвода, метелкой в угол замету и все. Это же запросто - раз, и готово. Да, Файзулла?
- Плохо говоришь, командир, - буркнул татарин и осторожно потрогал висок сквозь повязку. Покривился от боли. - А если ты сам пойдешь, один - метелка не пригодится, да?
- На меня и зубной щетки хватит, - невесело отшутился старшина. Якупов шутку не принял: глядел выжидающе, прищурившись, и Степан помрачнел.
- Значит, так. Файзулла, ты здесь останешься за старшего, пока я не вернусь. Одному всегда легче. Вон, альвы тебе подтвердят... - он резко оборвал фразу на полуслове.
Не было альвов.
Ни одного.
Ласс, Тэссер, Тар"Наль - никого рядом. Когда они остались там, прикрывать отход мангруппы, Нефедов был почти спокоен. Не в первый раз, даже не в десятый. Но прошли уже сутки после возвращения в расположение. И никого.
Степан машинально прислушался к ощущениям, словно бы включил внутреннее ухо. Обереги молчали, их тонкие пластинки безжизненно висели на шее, не обжигая и не леденя кожу, как это бывало в секунды опасности. Один из оберегов резал Ласс, на этот Знак у старшины была самая большая надежда. Но - молчание.
- Саэр"Тай, - он повернулся к неподвижно замершему альву, - мы пойдем вдвоем.
Вокруг внезапно что-то изменилось. Выстрелила тонкой ледяной иглой боли пластинка "Стража" - серебряного оберега в виде граненой иглы. Нефедов мог легко отличить сигнал "Стража" от прочих - этот укол всегда отдавался во рту мятным онемением, точно от конфеты-леденца.
Якупов быстро поднялся с кунгаса, стиснул в кулаке отомкнутый приклад своего "судаева". На его лицо упала тень, превратив острые скулы в ретушь, как на старом черно-белом снимке.
- Вдвоем не надо, - молодой голос царапнул остро, но Нефедов не пошевелился, так и стоял расслабленно, - втроем будет лучше.
- И то верно, - отозвался старшина равнодушно, - а если еще балалайку с собой взять, то по дороге можно сплясать. И медведя, опять же, с кольцом в носу, захватить не помешает.
- Я не умею на балалайке, - сказал Казимир Тхоржевский, аккуратно обходя альва по широкой дуге, - мне на гитаре как-то привычнее. Могу даже спеть. Романс, например. А медведю с нами будет не очень хорошо, испугается мишка.
- Романс... Аристократ, - с уважением покачал головой Степан, закуривая. - Сразу видно шляхту, прямо пан Володыевский.
- Он не поляком был. - Казимир сел за грубо сколоченный стол, избегая встречаться с кем-нибудь взглядом, аккуратно откинул полу серого английского пальто, чтобы не испачкать чем-нибудь ненароком.
- Как-то не ожидал тебя здесь увидеть. В прошлый раз, помнится, ты мне сказал, что теперь тебя долго не будет.
- В прошлый раз я и сам не знал, что дальше будет.
Тхоржевский впервые за разговор поднял голову и глянул Нефедову в лицо.
- А теперь там Настя.
Удивить старшину было трудно, почти невозможно. Но сейчас командир Особого взвода резко закашлялся, выкинул в пыль окурок, в несколько затяжек добитый почти до мундштука. Хрипло ответил:
- Откуда знаешь?
- А ты забыл? Ты же ничего никогда не забываешь. Теперь мы оба точно знаем, кто из нас где. Даже если не хотим знать.
- Ты не должен был знать, куда ее отправили.
- А я знаю.
- Так, - сказал Нефедов. - Значит, знаешь. Настя-санинструктор, значит... Ладно, нашим легче. Сейчас пойдем вдвоем. Ты и я. Только переоденься, очень тебя прошу.
* * *
Он хорошо помнил тот день. Прибрежная деревенька Мяоси на всех, даже самых крупных картах Манчжоу-Го обозначалась несколькими черными точками, хотя и находилась не так далеко от Люйшуня, бывшего Порт-Артура. Ничего интересного не было в этой россыпи кособоких домишек, с неизменными сохнущими на берегу рыбацкими сетями, йодной вонью гниющих на солнце водорослей и стеклянными поплавками, болтающимися в мусорной воде рядом с облезлыми кунгасами. Ничего, кроме одного.
"Отряд 732".
Он был здесь, скрытый в серых бетонных бункерах на Крестовой горке, поросшей жесткими как проволока кустами - так, что отойди на двадцать шагов, ничего и не заметишь, никаких пулеметных гнезд, потайных люков. Но на эту горку никогда не садились птицы, облетали стороной, как будто чуяли, что скрыто внутри.
Отряд зашел ночью, с моря, скрытый наведенным опытной рукой туманом. Вместе с людьми из взвода шла морская пехота, бойцы батальона Романцева, которым приказано было прикрывать снаружи. И - Настя Левандовская, санинструктор. Взвод одним махом проскочил Мяоси, где не гавкнула ни одна собака - то ли поработали колдуны, а то ли всех собак уже поели - жилось здесь совсем не сытно.
Казимиру Тхоржевскому карта была не нужна, он и так знал, куда идет. Со стороны было похоже, будто клок серого тумана скользил к подножию горы - быстро, еще быстрее, человеку не угнаться. Перед закрытыми глазами вампира тлело багряное зарево, высвечивая контуры бункеров, в которых плескалось что-то, похожее на коптящий черным пламенем огонь. "Отряд 732" почти успел открыть Врата и выпустить в этот мир чудовище, которое в японских секретных бумагах равнодушно и тускло называлось "Заключительное исследование".
На подходе к бункеру Тхоржевский даже не замедлился - смятая гармошка проклепанной стальной двери отлетела в сторону, а пулеметный расчет, за один миг превратившийся в иссушенных мумий, шуршащих пергаментной кожей, так и остался валяться в узкой нише дота. Ни сожаления, ни злости Казимир не испытывал - ему просто нужно было восполнить силы, потерянные в стремительном перемещении. Да еще эта дверь...
На какое-то мгновение он вышел из состояния тумана и увидел рядом старшину Степана Нефедова. Увидел - и невольно дернулся в сторону, наткнувшись на взгляд, в котором не было ничего человеческого - сияющие ледяным огнем глаза на черном лице, с которого хлопьями осыпалась кожа. Сквозь зажатые в зубах обереги Нефедов, кривя окровавленные губы, промычал:
- Бегом! Бегом! Там уже... Пошел! - и метнулся вперед, размывшись в движении. Нет, быстрее или сильнее Казимира он не был, но почему-то у Тхоржевского не возникло и мысли о том, что такому приказу можно не подчиниться. Он рванулся дальше, обгоняя, чувствуя только голод и желание поскорее покончить со всем этим.
И провалился в черное небо на плоскогорье, обрамленном безжизненными серыми пиками скал. Л"йенг, обитель демонов. Небо, которого здесь, в подземном бункере не могло быть. Но Врата были открыты, и над ними стоял, нарастая, непредставимый человеку вой существ, которые шли в этот мир оттуда, извне.
- Куда! - каркнул Нефедов, обернувшись и увидев, как несколько матросов кинулись следом за Охотниками. - Куда без приказа прете?! Никифоррр...
Он захлебнулся рычанием, но взводный колдун его понял и припал к земле, разводя руки так, будто собирался распрямиться и прыгнуть в небо, как в воду. Сзади что-то загудело, треснуло, бетонные плиты коридора обрушились, сминаясь, как пластилин и отсекая морскую пехоту - храбрых солдат, но обычных людей.
Никифоров почти успел, но санинструктор Левандовская - белая, с расширенными от ужаса глазами - оказалась по эту сторону завала вместе с Охотниками, сжимая в руках смешной и бесполезный автомат.
Туман, окутывавший Казимира, рвался в клочья, и его опаляло чужое дыхание, оставлявшее на коже тысячи порезов, тут же затягивавшихся и открывавшихся вновь. Он отбивал удары и вбивал, втаптывал обратно бесформенные силуэты, появлявшиеся из черного, маслянистого как нефть, марева Врат. "Мне плохо, - мелькнула мысль, - а он как тогда?"
Но старшина Нефедов был жив. Что-то хрустнуло, зазвенело вокруг, точно огромная связка колокольчиков, весь мир поплыл, сминаясь, будто меха гармошки. "Йах! Рфнуи птхагат! Иштрахцтар!" - Тхоржевский, будто из-за закопченного стекла, отстраненно отметил, что Нефедов, выплевывавший непроизносимые слова, выпрямился во весь рост и дымящейся рукой метнул что-то в липкое марево между гигантскими расходящимися створками.
Дальше не было ничего. Только ослепительно-красный свет, корежащий тело грохот и тишина.
Вампир Казимир Тхоржевский, боевая единица "Умбра-Один" в личном распоряжении командира Особого взвода, очнулся от жуткой, нестерпимой боли.
Болело все тело, каждая косточка и мышца, будто все их размолотили кувалдой, ошпарили кипятком, а сверху, для верности, еще засыпали негашеной известью. Но это была ерунда, это легко можно было стерпеть. Зато рот болел так, будто в нем пузырилась концентрированная серная кислота.
- У-у-а-у! - Тхоржевский взвыл и рывком поднялся, царапая губы скрюченными пальцами. Что-то мешалось во рту, между намертво стиснутыми острыми зубами, что-то ледяное и смертельно неприятное.
- Живой? - он услышал знакомый голос, но боль, терзавшая зубы и язык, не давала сосредоточиться. - Что такое? А, черт! Кто постарался?!
Рывок - и изо рта будто вытащили электрическое стрекало для скота. От нахлынувшего облегчения Казимир рухнул на спину, разбросав руки и уставился в закопченный бетонный потолок.
- Это я, товарищ старшина... - послышался звенящий от еле сдерживаемых слез девичий голос. - Когда его стало трясти, он так зубами скрипел, что я испугалась - вдруг сломаются?
- И ничего лучше серебряной ложки не нашла? - хрипло спросил старшина Нефедов. - На курсах санинструкторов научили, что ли? Не знал, что теперь с бинтами и зеленкой еще и ложку выдают...
- Это моя! - девушка всхлипнула. - Бабушкина... была... мама на прощание дала, когда меня призвали. Я ее всегда в сумке ношу!
Тхоржевский со стоном поднялся и сел. Пощупал губы - вроде целы, только онемели и ничего не чувствуют. Напротив него Степан Нефедов, кривясь в невеселой улыбке, разговаривал с этой девчонкой из морской пехоты... как ее... кажется, Настя. И фамилия польская, Левандовская. Интересно...