Из Вашингтона до Филадельфии электропоезд доставил нас — меня и кинооператора Анатолия Колосина — за два с половиной часа. День был яркий, солнечный, скорее летний, чем весенний. За окном проносились маленькие чистенькие городки, аккуратно сложенные из стандартных коттеджей, зеленели поля, кое-где торчали закоптелые заводики. Все это не вязалось с моим представлением о самой развитой капиталистической державе мира. Так часто видишь американские небоскребы в кино, в журналах и книгах, что порой забываешь о существовании сельской Америки, о том, например, что вот в этих лесах, чей сизый гребень виднеется на горизонте, еще водятся медведи и олени. Несколько лет назад, когда в пятидесяти милях от города разбился самолет, потребовалось часа четыре, прежде чем спасательная команда пожарников и полицейских смогла пробиться к обломкам самолета сквозь густые заросли.
Перед тем как подняться к себе в номер отеля «Рузвельт», я купил свежие филадельфийские газеты: «Буллетин» и «Инкуайрер».
Опрос, предпринятый в связи с делом Эйхмана, вскрыл, что более половины американских школьников ничего не слышали в школе о преступлениях нацистов. Это прискорбно. Один из опрошенных, Хэнк Бендсен, заявил, что никто не имеет права судить Эйхмана или Менгеле, как и американских летчиков, сбросивших атомные бомбы на японские города, так как все они лишь выполняли приказ. «Бефель ист бефель» — «Приказ есть приказ». Так говорили эсэсовцы.
А что делается в «лучших домах» Филадельфии?
Светская хроника: свадьбы, помолвки, приемы. Какие-то Дюпоны (те самые?) вернулись с Гонолулу. Судя по всему, знати неплохо живется в «Городе братской любви». Но на странице 25-й читаю: «Арестанта выселяют из тюрьмы. Престон Кэлловей, 45 лет, в принудительном порядке выселен из тюрьмы графства Бельмонт, в которой он добровольно оставался с августа 1960 года. Кэлловей, арестованный за бродяжничество, был тогда освобожден, но заявил судье, что «в тюрьме лучше, нежели вне ее», и попросил разрешения остаться».
Уголовная хроника: суд признал виновным в убийстве полицейского с целью ограбления бывшего чемпиона по боксу среди любителей Альберта Е. Реймонда и присудил его к казни на электрическом стуле. Теодор Ф. Уэрстер признал себя виновным в убийстве своего лучшего друга Фрэнка Эгнера, в шутку погрозившего, что он «попробует поухаживать» за женой Теодора…
Филадельфию, или фамильярно «Филли», называют «Городом братской любви». Филадельфия — индустриальный город-гигант с двухмиллионным населением, четвертый по величине город США. Филадельфийский порт — самый большой в США по иностранному тоннажу, второй после Нью-Йорка по грузообороту. Филадельфия в годы войны за независимость была столицей страны. Здесь вышла первая ежедневная американская газета, задымил первый американский пароход, открылась первая публичная библиотека. Филадельфия славится неприступностью своих аристократических клубов, республиканскими симпатиями, оркестром Стоковского и Академией музыки, в которой давали концерты Чайковский и Шаляпин.
Уникальная достопримечательность города — модель человеческого сердца, увеличенного в 15 000 раз в Институте Франклина. Модель эта высотой с трехэтажный дом.
Сердце города — тесная площадь, в середине которой возвышается высоченная башня над зданием городской ратуши. С высоты этой башни бронзовая статуя Уильяма Пенна — юноши в широкополой шляпе, парике и камзоле — вот уже почти семьдесят лет благословляет жестом правой четырехфутовой руки основанный им в 1681 году город. В левой — грамота с гербом английского короля Карла Второго — высочайший патент на владение всей Пенсильванией…
Признаюсь: меня больше интересовало нормальное, маленькое человеческое сердце — сердце моего друга Эрика Худа. Бьется ли оно в его родном городе — Филадельфии? Или остановили его пятнадцать лет назад немецкие пули?
В Филадельфии туристы могут посетить домик-музей Эдгара По, Пенсильванский университет, домик-штаб Вашингтона, скромную могилу Франклина, музей Родена, музей филателии, могилу неизвестного солдата американской революции.
С лестницы всемирно известного Музея искусств — внушительного здания греческого стиля — мы долго любовались великолепным видом центрального бульвара города — «парквея» Бенжамена Франклина. В руках Анатолия стрекотала кинокамера «Конвас».
У помпезного фонтана, украшенного позеленевшими бронзовыми наядами, мы повстречали группу школьников четвертого или пятого класса. Возглавлял их молодой учитель — высокий франт в щегольской шляпе, с галстуком-бабочкой и в модном дакроновом костюме. Школьники шли за ним нестройной веселой толпой, пинали и щипали друг друга и довольно равнодушно внимали учителю, когда тот рассказывал заученными фразами об исторических достопримечательностях города.
Обрадовавшись этому бесплатному гиду, мы попросили учителя зачислить нас в его класс.
— О'кей! — весело согласился долговязый рыжий учитель. — Неуспевающие переростки всегда были бичом моей педагогической карьеры.
Так, неожиданно для нас самих, мы попали на знаменитую Честнат-стрит — Каштановую улицу — и за час-полтора, начав с азов, прошли краткий курс истории Соединенных Штатов Америки. На старенькой Честнат-стрит что ни шаг — целая эпоха.
В начале этой улицы-музея стоит славный «Индепенденс-холл» — Зал независимости — «самое историческое место Соединенных Штатов». В стенах этого здания 10 июня 1775 года свободолюбивая Америка назначила Джорджа Вашингтона командующим американскими революционными войсками, 4 июля 1776 года подписала Декларацию независимости, автором которой был Томас Джефферсон, 3 ноября 1781 года бросила двадцать четыре знамени английского короля к ногам членов конгресса и, наконец, 17 сентября 1787 года приняла конституцию Соединенных Штатов.
«Индепенденс-холл» не только «колыбель Соединенных Штатов», как сказано на мемориальном щите у входа в «Зал независимости», но и монумент британского колониализма в Новом Свете. Новое зарождается в недрах старого — и надгробный памятник старому, построенный в старое время и нередко во славу этого времени, порой знаменует рождение новой эпохи…
Высоко в голубое поднебесье, выше старых каштанов, вознесла свой флюгер башня «Зала Независимости». Над ее большими башенными часами, над скульптурой Вашингтона порхали голуби. Эти часы измерили всю-всю историю Соединенных Штатов. До двухсотлетия государства оставалось еще целых пятнадцать лет.
В высоком и тесном двухсветном башенном вестибюле мы долго разглядывали большой колокол — «Колокол Свободы». Когда-то он гремел набатом, призывая народы к борьбе за свободу.
— Потом, как видите, — патетически и довольно двусмысленно произнес учитель, — он дал трещину…
Мы невольно переглянулись, усмехнулись, и учитель строго взглянул на «переростков»… В эту минуту я в самом деле почувствовал себя переростком — не по отношению к ученикам, по отношению к учителю.
Мы вошли в белый зал сдержанно-благородной архитектуры. Все в нем хранило память о незабываемом для всех американцев дне 4 июля 1776 года, когда великие американские демократы подписали на этих столах Декларацию Независимости и когда десятилетие спустя, 17 сентября 1787 года, обмакнув вот в эти чернильницы вот эти гусиные перья на тех же столах, «вдохновляемые неразрушимым духом и принципами свободы», американцы утвердили передовую для тогдашнего мира конституцию.
Испарились чернила в чернильницах, изрядно выдохся и дух свободы. Полунебоскребы преуспевающих капиталистов окружают ныне «устье» Каштановой улицы. Как будто один и тот же флаг реет над ними и над входом в «Зал Независимости». Да, тот же звездно-полосатый флаг. И не тот же. Нет, первый флаг Соединенных Штатов, сшитый в маленьком домике на соседней улице вдовой Бетси Росс в 1776 году, был не запятнан военной агрессией. На нем было всего тринадцать звезд, зато они были завоеваны в освободительной, а не захватнической войне.
«Колокол Свободы» треснул, но отремонтированные часы на «Зале Независимости» все еще идут…
Мы вошли в скромный домик, построенный в 1770 году гильдией плотников, с незатейливым флюгером — двухэтажное здание «Зала плотников», где в сентябре 1774 года собирался первый конгресс Соединенных Штатов.
Следующий исторический памятник на Каштановой улице — здание первого банка Соединенных Штатов, построенное в 1795 году. Это массивный храм в дорическом стиле — шесть высоких колонн, фронтон со скульптурными украшениями. Первый храм нового американского бога — Всемогущего Доллара. Невольно обратил я внимание на зарешеченные окна…
Еще ниже по улице стоит не менее внушительное здание первой американской биржи, построенное в 1834 году. Эта биржа была финансовым центром Соединенных Штатов в годы гражданской войны.
За углом можно увидеть еще один «памятник» — полицейскую будку на кирпичном фундаменте с крошечными окнами-амбразурами и фонарем на крыше. От этой будки, надо полагать, ведут свою родословную ФБР и комиссии по антиамериканской деятельности…
Итак, на улице, на которой родился Дядя Сэм, мы увидели его «колыбель», дом, в котором он родился, дом, в котором собирались его опекуны-конгрессмены. Что и говорить, с детских лет Дядя Сэм наводил ужас своей революционностью на европейских монархов, но потом он остепенился, занялся бизнесом, завел банковское дело, играл на бирже, нанимал шестилетних детей на работу в угольные копи
Пенсильвании и платил полиции, чтобы та охраняла его богатство. И чем богаче и могущественнее становился Дядя Сэм, тем больше он зарился на чужие богатства…
Мы и не подозревали, какой сюрприз ожидал нас в конце Каштановой улицы, на мутной реке Делавер. Там мы увидели причаленный к четвертому южному пирсу двухтрубный крейсер «Олимпия» с белым корпусом и окрашенными в тускложелтый цвет надпалубными постройками. Краска корпуса, заметил я, изрядно потемнела от сернистого газа, поднимающегося над речной гладью, — заводы выбрасывают в Делавер миллионы галлонов ядовитых отходов. Уплатив по полдоллара, мы поднялись вместе со школьниками на палубу, узнали, что крейсер был спущен на воду в 1895 году в Сан-Франциско, что мощность машин составляла 17 313 лошадиных сил и развивал он скорость в двадцать узлов, что экипаж насчитывал 34 офицера и 440 матросов, а на вооружении крейсер имел 4 восьмидюймовых, 10 пятидюймовых и 20 легких орудий, 6 торпедных аппаратов.
Мы стояли у орудий передней башни. Учитель с пафосом рассказывал школьникам:
— Дети! Утром в 5 часов 40 минут первого мая 1898 года выстрелами из этих орудий в битве с испанцами в Манильской бухте наш славный коммодор Джордж Дьюи возвестил начало новой эры в истории человечества! Грохотом этих орудий, мои юные друзья, Соединенные Штаты Америки громогласно объявили себя мировой державой! «Олимпия» и другие наши броненосцы высадили на Филиппинах десант. В этой войне мы отвоевали у испанцев Кубу, Пуэрто-Рико, Филиппины и Гаваи.
Да, оказывается, не только крейсер «Аврора» выстрелом своего орудия возвестил начало новой эры. Американский крейсер «Олимпия» залпом своих орудий возвестил начало эпохи империалистического передела уже поделенного мира. Соединенные Штаты Америки вступили в борьбу за мировое господство.
И как знаменательно то, что первой жертвой в этой борьбе пала Куба. Та самая Куба, что спустя шестьдесят лет первая сбросила американские оковы, первой водрузила знамя социализма в Новом Свете.
Но «Олимпия» не только глашатай эпохи империализма. Нас ждал воистину потрясающий сюрприз.
— Через двадцать лет, — читал учитель детям по проспекту, — 8 июня 1918 года, во имя сохранения мира «Олимпия» высадила войска в Мурманске.
Мы переглянулись в недоумении, заглянули в проспект и не поверили глазам своим. Да! Черным по белому напечатано: «Во имя сохранения мира…» Какой лицемерной ложью обманывают детей, молодежь Америки! Не мира добивался Вашингтон, а продолжения мировой войны!
Анатолий Колосин снимает восьмидюймовые орудия, когда-то угрожавшие нашей революции, а я разглядываю со школьниками деревянного американского орла у капитанского мостика. В орлиных когтях — оливковая ветвь мира и стрелы войны. Сигнальным выстрелом в Петрограде 7 ноября 1917 года «Аврора» возвестила зарю новой эры — эры коммунизма. И на следующий же день Второй съезд Советов принял ленинский Декрет о мире, предложил всем народам и их правительствам, которые вели мировую войну, немедленно начать переговоры о заключении всеобщего справедливого демократического мира. Октябрьская революция действительно несла человечеству не стрелы войны, а оливковую ветвь мира. А крейсер интервентов «Олимпия» бросил якорь в чужих водах, чтобы задушить революцию, чтобы защитить своей броневой мощью созданное американцами и англичанами на нашем Севере белогвардейское правительство, белогвардейскую армию генерала Миллера. Два года грабили и разоряли интервенты наш край. А здесь, в доках Филадельфии, и в других городах Америки американские рабочие требовали прекращения антисоветской интервенции: «Руки прочь от России!»
Но Советская республика разгромила поход Антанты. Красная Армия, красные партизаны изгнали интервентов и белогвардейцев. Вспомнилась мне вычитанная где-то озорная партизанская частушка того времени. И вполголоса пропел я ее на палубе американского крейсера:
Лезут к нам они с войною,
Но мы скажем им: «Гуд бай!»
Мериканцам, англичанам Зад крапивой надирай!