Да, на мурманском рейде американский орел столь же основательно сел в лужу, как и в кубинском Заливе свиней!
За бортом «Олимпии» темнела мутная вода реки Делавер.
Филадельфия уже не та, что была когда-то. По-новому, другими глазами, взглянул я на нее с палубы крейсера «Олимпия».
Часто в этом городе на меня находило странное чувство, будто я уже однажды, давным-давно, в другой жизни бывал в этом городе. И я вспоминал рассказы о Филадельфии Эрика Худа. В гостинице я напрасно искал номер его телефона в толстом справочнике. Были разные Худы, но не было среди них ни Эрика, ни его жены Пег. Не было и их сына — Эрика Худа-третьего. Безрезультатно звонил я незнакомым Худам. Нет, они ничего не знали о первом лейтенанте Эрике Худе…
Это неожиданное событие в конце исторической Честнат-стрит повело к новым открытиям. Я подолгу рылся в читальнях и букинистических магазинах Филадельфии и убедился, что филадельфийский учитель не говорил с кондачка, не нес отсебятину. Оказывается, официальная Америка просто-напросто скрывает от народа, от учащейся молодежи факт американской интервенции против Советской России. Только из книги «Мы еще можем быть друзьями» Карла Марзани — я потом познакомился с ним на приеме в Нью-Йорке — узнал я об удивительном американском сенаторе Уильяме Бора и не менее удивительном американском генерале Уильяме Грейвзе.
Сенатор Уильям Бора заявил в сенате 5 сентября 1919 года, протестуя против американской интервенции в России: «Господин президент, мы не находимся в состоянии войны с Россией: конгресс не объявил войны ни русскому правительству, ни русскому народу. Американский народ не желает воевать с Россией… И все же… мы воюем с русским народом. Мы держим в России армию; мы снабжаем находящиеся в этой стране вооруженные силы других государств материалами и продовольствием… У нас нет ни юридического, ни морального права убивать этих людей. Мы нарушаем непреложный принцип свободы выбора формы правления».
Да, сенатор Бора был прав: в те годы официальная и вооруженная Америка изменяла родине, готова была отлить из «Колокола Свободы» пушки против русской революции. Потому и треснул он, «Колокол Свободы»…
Ну а кто знает об удивительном американском генерале Уильяме Грейвзе? А должны знать! Мечтаю написать повесть о нем, командире 8-й американской дивизии, которая высадилась на нашей земле с приказом потопить в крови нашу революцию. Генерал Уильям Грейвз в 1918 году вторгся в пределы нашей Родины на советском Дальнем Востоке, попал в самую гущу гражданской войны и увидел то, что не могли никак увидеть не только его офицеры и английские коллеги, расстрелявшие бакинских комиссаров, но и многие наши соотечественники-белогвардейцы. Он понял, кто прав и кто виноват. И вот этот генерал-интервент, о котором надо писать книги, как пишем мы книги о Джоне Риде, пошел против своего правительства и своего командования, стал тайно помогать красным. Вернувшись в США, он написал книгу о своем «крестовом походе» — честную, мужественную книгу, которую в Америке похоронили так же, как правду об «Олимпии», как книгу Карла Марзани. Генерал Грейвз умер в годы второй мировой войны, оставшись верным своим идеалам. Он был счастлив, что его Америка воюет плечом к плечу с Советским Союзом за правое дело.
Сенатор Бора, генерал Грейвз и, конечно, мой незабвенный Эрик Худ… Да, с такой Америкой мы можем жить мирно и навсегда покончить с «холодной войной».
Порой меня подмывало бросить все дела и съемки и хоть на несколько часов махнуть в Бедфорд, штат Пенсильвания. Ведь это недалеко от Филадельфии. Я представлял себе, как подъеду на такси к небольшой вилле и увижу табличку с именем ее владельца на двери: «Эрик Худ-младший».
Я позвоню — или нет, постучу нашим условным стуком «ти-ти-ти-та», и на крыльцо выйдет он, Эрик, в гражданском костюме, еще совсем не седой, но погрузневший, солидный. Ведь мы одногодки. Провести бы вместе хотя бы вечерок, вспомнить былое…
«Ти-ти-ти-та» — буква «V» по азбуке Морзе, символ победы. А завтра, Эрик, Америка будет отмечать День Победы в Европе, день великой виктории.
Но и в Бедфорд я тоже звонил. Нет там Эрика Худа.
С новыми молодыми филадельфийцами мы встретились после концерта ансамбля Моисеева, выступавшего в городе. Какой это был триумф! Большая группа филадельфийской молодежи, белые и черные, тесной толпой окружили наши автобусы и запели, улыбаясь и радостно блестя глазами, нашу «Катюшу». Танцоры открыли окна, подхватили песню. Высоченный негр, похожий на молодого Робсона, крикнул по-русски: «Мир! Дружба!» И вдруг все запели «Песню Международного союза студентов». Оказывается, многие из них ездили на Международный фестиваль молодежи в Вену. Нам очень хотелось поговорить, но было уже поздно, автобусы тронулись. Моисеевцы долго махали нам и им из окон. Да, есть у нас друзья в Америке! Молодая Америка, которой принадлежит будущее. Не та Америка, о которой поется в задорной итальянской песенке: «Хочешь быть американцем? Это очень просто: танцуй рок-н-ролл, играй в бейсбол и пей хайбол!»
На всех концертах я во все глаза смотрел на публику в тщетной надежде увидеть Эрика Худа. Не может того быть, чтобы я его не узнал через пятнадцать лет! Но надежда все гасла и гасла. По наведенным мной в адресном столе справкам, ни в Филадельфии, ни в Бедфорде он не проживал. Не было сведений и о его семье.
Нет, я так и не встретился с Эриком и его семьей. Обстановка в стране после кубинской авантюры была все еще накаленной…
Никто не ответил на мой запрос, посланный в министерство обороны. В Пентагоне не хотели вспоминать о нашей общей войне против Гитлера. Ведь там сидел как представитель бундесвера гитлеровский генерал Хойзингер, один из авторов плана «Барбаросса».
Наша встреча с Эриком не состоялась. Я уезжал из Филадельфии с горьким сожалением и твердой решимостью довести свой поиск до конца.
Я найду тебя, Эрик Худ, мы обязательно встретимся. Ты вспомнишь, Эрик, как я перешел через линию фронта в Арденнах и ты, глядя на мою форму поручика власовской армии, не верил тому, что я говорил тебе, предупреждая о немецком наступлении, вспомнишь все, что было потом. (Заполняя в 1948 году анкету Союза журналистов, Виктор Кремлев, разумеется, умолчал о том, что свои первые шаги в журналистике делал в газете «Доброволец» — органе власовской «РОА» — «Русской освободительной армии». Правда, отвечая на вопрос, был ли он на оккупированной территории, с гордостью написал: «Выполнял спецзадания командования в Подмосковье, на Брянщине и Смоленщине, а также во Франции, Германии и Бельгии в 1941–1945 годах». Кадровика это привело в смятение. «Это не для вас вопрос! — в некоторой растерянности сказал он Виктору, предлагая свежий листок анкеты. — Прошу указать, что на оккупированной территории вы никогда не были». Виктор пожал плечами и переписал анкету. Вот какой грех носил он на душе.)
Как обычно, в тот вечер первый лейтенант Эрик Фишер Худ после ужина обошел вместе с командиром дивизиона свое подразделение — 1-ю батарею 589-го дивизиона полевой артиллерии 106-й пехотной дивизии 1-й американской армии. Все четыре 150-миллиметровые гаубицы батареи стояли за деревенькой Шлаузенбах, занятой солдатами 422-го пехотного полка той же дивизии 1-й американской армии, на опушке соснового леса.
Командир батареи капитан Алоиз Дж. Менке, веселый, покладистый сибарит из города Фейетвилла, штат Северная Каролина, был недоволен своим начальником штаба.
— Глупости все это, лейтенант, — ворчал он. — Ерунду порешь. Я и сам прекрасно вижу, что ни одно из наших орудий не перекрывает дорогу, да кому это нужно! Неужели ты думаешь, что крауты поднимут хвост после той трепки, что мы им задали! Война кончена. Гитлер в нокдауне, только не понимает, что матч проигран. Ну что же! До последнего раунда остались считанные недели, а может, и деньки!
— И все-таки, — отвечал с простодушной улыбкой Эрик, — я буду спокойнее спать, если хотя бы орудие номер четыре будет выдвинуто влево и вперед, чтобы перекрыть эту проклятую дорогу.
— Ладно, Эрик, — махнул рукой капитан, — только не ругай меня, когда увидишь, что ты — самый непопулярный офицер в артиллерии армии Соединенных Штатов! Сам прикажи ребятам, чтобы перекатили пушку.
Под ногами мерцал неглубокий снег. За деревней чернел лес Шнее Эйфель — Снежные горы. Позади — Бельгия, впереди — Германия. Совсем недалеко — город Аахен, взятый 1-й американской армией 24 октября, первый немецкий город, захваченный союзниками.
Отдав приказ недовольным артиллеристам, Эрик догнал капитана, зашагал с ним по скрипучему снегу к деревеньке. Они уже подходили к крайним домам деревни, когда из сосняка к северу выехал лыжник в белом маскировочном костюме. Он несся прямо к офицерам.
— Одну минуту, постойте! — негромко крикнул он по-английски, но с заметным акцентом.
Это заставило Эрика выхватить из кобуры тяжелый «кольт», хотя ему и неловко было перед невозмутимым капитаном за столь драматический жест.
— Стой! Пароль! — крикнул он лыжнику, а капитану сказал: — Нашел время, пижон, на лыжах раскатывать. Снега почти нет, мокрота…
— Я не знаю пароля, — крикнул, останавливаясь, лыжник. — Но у меня к вам важное дело! Я с той стороны. У меня есть сведения, которые необходимо немедленно передать вашему командованию. Немцы перед рассветом перейдут в наступление!
Эрик и капитан переглянулись.
— Еще один сумасшедший, — простонал капитан. — Я же собирался в кино…
Минут через пять они сидели в одном из домов деревеньки. Горницу освещала керосиновая лампа.
— Под этим костюмом, — пришелец указал на свой маскировочный костюм, — форма поручика так называемой Русской освободительной армии генерала Власова. Но я не власовец, а советский разведчик Кремлев, в чем ваше начальство сможет легко убедиться. Из Англии меня перебросили в Германию на самолете «Галифакс» 138-й эскадрильи Королевских военно-воздушных сил с документами поручика власовской армии, после госпиталя направленного в новую часть, куда я и явился. Британское командование все это подтвердит. Прошу немедленно связаться со штабом фельдмаршала Монтгомери. Англичанам я известен как Вернон.
Капитан Менке скептически улыбался. Эрик Худ не знал, что и думать.
— Чрезвычайные обстоятельства, — продолжал Вернон, — заставили меня перейти через линию фронта, чтобы предупредить вас о немецком наступлении. Вижу, вы не верите мне, я и сам считаю эту новую затею немцев авантюрой. Тем не менее эта авантюра может унести в могилу немало ваших солдат — моих союзников. Мне было приказано действовать по обстоятельствам. Обстоятельства и заставили меня перейти к вам. Вот уже две недели на той стороне фронта, за линией Зигфрида, идут лихорадочные приготовления к большому наступлению. Напротив вашей сто шестой пехотной дивизии изготовилась к прыжку первая танковая дивизия СС. Она ударит здесь по стыку вашей дивизии с девяносто девятой пехотной дивизией. В пяти километрах на эту деревню нацелены стопятидесятимиллиметровые орудия…
Эрик покосился на капитана. Если это так, то куда смотрят хлыщеватые господа из Джи-2 — разведывательного отделения дивизии? Но можно ли верить этому странному русскому?
— Вся подготовка шла в строжайшей тайне, — продолжал перебежчик, — но вчера я узнал, что командир танковой дивизии СС группенфюрер Герман Присс был приглашен на секретное совещание командиров дивизий с самим Гитлером в гессенском замке Зигенберг. Гитлер заявил, что если погода будет оставаться нелетной, — а вы видите, что она нелетная и останется таковой в ближайшие дни, — наступление начнется завтра, шестнадцатого декабря, в пять тридцать утра. Название операции: «Вахта на Рейне». Цель ее — силами трех армий, включая шестую танковую армию СС Зеппа Дитриха, взломать Арденнский фронт в полосе между Моншау и Этернахом и в наикратчайшие сроки выйти между Льежем и Намюром к реке Маас и Антверпену и захватить этот город — важнейший порт. Это приведет к разгрому вашего фронта. Это будет второй Дюнкерк, который, по расчетам Гитлера, должен заставить западных союзников заключить мир с Германией. Шестая танковая армия СС нанесет основной «панцерблиц» — и вы на пути этого «блица». Первая задача Дитриха — захват мостов на реке Маас…
Эрик взглянул на ручные часы. Почти 22.00. Неужели все это правда? Ведь два месяца стоит на Арденнском фронте почти гробовая тишина. «На Западном фронте без перемен». Одни только поиски разведчиков, которые не выявили никаких сюрпризов. На американской стороне полвойска из желторотых необстрелянных новичков, другая половина вот-вот будет заменена отдохнувшими частями. Нет резервов. Нет эшелонированной обороны. Так тихо на той стороне. Правда, выпускник Вэлли-форджа Эрик Худ знает, что именно на этом участке крауты прорывали фронт и в 1940 году, и в 1914-м, и еще в 1870-м! Американцы даже не окопались на Арденнском плацдарме. На передовой нет ни окопов, ни дотов. Непонятную беспечность с самого начала проявил командующий их 8-м корпусом генерал-майор Трой Мидлтон. Ни разу не приезжал он в их 106-ю дивизию.
Эрик прошелся по комнате, нервно пожевывая плитку жесткого армейского шоколада, который фронтовые остряки прозвали «секретным оружием Гитлера». Неужели и в самом деле крауты пойдут в наступление? Неужели есть еще силенки у фюрера?.. А он, Эрик, собирался поехать в воскресенье в Люксембург, посмотреть этот чудесный город, сняться на память на развалинах замка, принадлежавшего предку президента Франклина Делано Рузвельта — бельгийскому графу Клоду де Ланно! И в Аахене он надеялся побывать — в древней столице императора Карла Великого…
— Но почему наши разведчики, — спросил капитан Менке, — ничего не знают об этом фантастическом наступлении немцев?
— Запрещены всякие переговоры по радио, — отвечал перебежчик, — связь только через фельдъегерей-мотоциклистов, и весьма ограниченная, кодовая — по телефону. Части передвигаются только ночью, с погашенными фарами…
На полевом столике перед капитаном была разложена топографическая карта под целлулоидом. На двух довольно широких койках лежали спальные мешки цвета хаки, на молниях, с пуховой подкладкой. В углу под складным полевым зеркалом стоял полевой складной рукомойник. На стене висели фотографии полуобнаженных американских кинозвезд.
— Как вам удалось перебраться через минные поля краутов? — скептически спросил капитан, всем своим видом давая понять, что он ни на йоту не верит перебежчику.