Разобрав лопаты, женщины потянулись из вагончика. Мария замешкалась на пороге, ловя между мелькавшими сапогами выроненные рукавицы. Когда выпрямилась, увидела, что Ефимова смотрит на нее.
— Ну как? — спросила, усмехнувшись. — Жилитесь? Не сдаетесь? Втянетесь, ничего. Приходите вечером, чайком побалуемся, поговорим… Москву вспомним. Я ведь тоже москвичка, тридцатилетней давности…
— Приду… — не сразу пообещала Мария. — Если смогу… Устаю пока очень, не акклиматизировалась еще…
— Ничего. Русская баба — жилистая! Втянетесь… Прожектора выключите, вон там рубильник, видите? Ангару поуродовали, чтобы этим разгильдяям тыщи свечей палить зря.
Закусив уголком рта сигарету, насунув на лоб серую цигейковую ушанку, Ефимова заторопилась дальше по участку. Мария, сойдя в котлован, опустила ручку рубильника. Прожекторы погасли. Так просто, а ни у кого не возникло желания…
Глубокий, как овраг, с завалившимися кое-где от осенних ливней бортами, котлован был полон солнцем, грохотом кузовов съезжающих и выезжающих самосвалов, — бетон уже пошел вовсю, — скрипом крановых стрел, лязгом бадей, опрокидывающих бетон в опалубку подколенников, веселой толчеей людских перекличек. Бригада скучилась возле самосвала, соскребла бетон с днища задранного кузова. Мария Ивановна и Нина — так звали малолетку — работали вибраторами в деревянной опалубке башмака фундамента.
— Маруся, давай к нам в пару! — позвала Мария Ивановна.
Мария включила вибратор, уже без испуга услышав, как он забился у ней в руках, утопила в сопротивляющемся скрежещущем крупной галькой месиве. Заняла найденную удобную позу: чуть согнувшись, налегла на рукоятку, слепо и старательно принялась водить вибратором в этом минеральном сумраке между арматурой. Вверх — вниз, вправо — влево. И думала раздраженно, что Мария Ивановна не оговорилась, позвав ее «в пару». Малолетка не особенно утруждала себя: погрузив вибратор в бетон, она едва шевелила им, дремала с открытыми глазами, а старательная машина взбивала коктейль в одном месте.
— Вот бы меня сейчас кто засватал! — крикнула Мария Ивановна, показав в улыбке стальные зубы. — Я бы квашню знатно замесила. С энтим опытом!
Жилы на лбу у ней напряглись, толстые щеки подрагивали, побагровев от натуги, ноги в трикотажных грязных брюках были расставлены широко и прочно.
— У нас в деревне, где я в девушках жила, было прежде заведено. Каку девку засватали, она должна сама квашню вымесить и большой каравай испечь. Ну, ина таку ковригу состряпат, откусишь — на ломте все зубы знать! А мне за Колю мово взамуж сильно хотелось, я месила ночь-полночь., Ну, ничего, понравился каравай…
— Нинка! — сказала Мария Ивановна погодя. — Ты считаешь, тебя на свете хитрей нет? Прямо на чужом горбе в рай поедешь?
— А что я вам? — лениво огрызнулась Нина.
Мария покосилась на нее. Лицо малолетки — курносенькое, по-сибирски узкоглазое, со смуглым румянцем на щеках — было равнодушным и отсутствующим.
— Ничего! Руками ворочай шибше. Не надейси, другие поработают, а ты получку слупишь!
— А вам-то что? Вы, что ли, за меня работаете?
— Кто же? Будет непромес, раковины, с кого спрос?
— Уж прямо!
Мария тоже замедлила ставшие тяжко-привычными движения: заболел резко бок, не вздохнуть.
«Ночь не спала малолетка, — позавидовала вдруг неприязненно, — а свеженькая, глазки ясные, как у примерной школьницы. Александр бы на нее посмотрел — то-то, небось начал вокруг крыльями грести!.. Ну и черт с ним! Болит? Болит, конечно…»
— Уморилась, Маруся? Побледнела даже, — сказала Мария Ивановна. — Передохни, покурим минут пяток… А ты куда отправилась? Или тоже изустала? — окликнула она Нину.
— В туалет. Нельзя, что ли?
— В «тувалет»! — передразнила Мария Ивановна. — Грамотная, от работы отлынивать…
Мария с трудом разогнула поясницу, пытаясь продохнуть сквозь боль. Села на ящик, расслабилась.
Нахлынуло ушедшее было в отъездно-приездной суете, воспаленное, болезненное сожаление о минувшем невозвратно времени, о служении верном, — была ведь и усердна и терпелива, — за которое воздалось так щедро…
Обида мучила: уж очень долго продолжалось неведение! Мария иногда находила при уборке то чужую помаду, то обломок расчески с застрявшими волосами, то шпильки. Спрашивала полушутливо мужа, тот невозмутимо пожимал плечами, и Мария старалась припомнить, какая из бывших недавно у них в гостях знакомых красится такой помадой, кто носит пучок.
Поженились они с Александром сложившимися людьми. Марии было много за тридцать, Александру — за сорок. Вместе с Александром всю жизнь жила мать, и женился он, когда матери стали необходимы помощь и уход. Соскучившаяся в одиноком житье, Мария с радостью взяла на себя хозяйственные хлопоты; терпела капризы старухи, потакала холостым привычкам мужа. Детей у них не было: на пятом десятке Александр не захотел их заводить. Старуха тоже требовала от сына и невестки удобства и тишины, а не внуков.
Однако известно, что нет ничего тайного, что рано или поздно не стало бы явным. Неделю назад по дороге в главк Мария заскочила домой переодеться: неожиданно настало весеннее радостное тепло. Открыла дверь своим ключом, увидела на вешалке плащ мужа. Обрадовалась: в этот час муж должен был быть в заводоуправлении. Рядом висело красное, почти детское пальтишко. Желая узнать, кто у них в гостях, Мария рванула дверь в большую комнату и тут же захлопнула, облившись стыдом.
Девчонка была не старше этой, собралась мгновенно, прошествовала с нахальным видом, напялила пальтишко с развязной улыбочкой, выскочила за дверь. Позвонила по телефону минут через пять: «Ваш муж забыл отдать мне кошелек!» — «Милая, кошелек он отдал мне! — самообладание и чувство юмора Мария, к счастью, не потеряла. — Тебе ласки, а мне денежная компенсация за моральный ущерб». Девчонка помолчала, не нашлась что ответить и повесила трубку.
Свекровь, опираясь на палку, выглянула из своей комнаты. На лице ее сияла довольная ухмылочка: Марию она не любила.
Беда не приходит одна. С тех пор как ее назначили начальником отдела, Мария, как и ее предшественник, подписывала ведомости на зарплату сверхштатников за разработку проектов и исполнение рабочих чертежей: производство у них было мелкосерийное, деньги на сверхштатников имелись. Подписывала, доверяя Александру, хотя ни сверхштатников, ни чертежей по ее отделу не проходило. Но на той же роковой предпраздничной неделе вдруг выяснилось, что их и не существовало — чертежей и сверхштатников. Мертвые души проходили по ведомостям за ее подписью… Дело замяли, у Александра хватило влиятельных друзей, заинтересованных в том, чтобы все было тихо.
Но Мария натерпелась и страху и позору. Тогда-то ее осенило: уехать! Так долго манила Сибирь — всю жизнь, пожалуй, — ну и начни с белой страницы! В том, что в этой прекрасной, по телевизору ежевечерне виденной индустриальной Сибири готовы соответствующая квалификации Марии должность и приличное жилье, сомнений не возникало. Как это возможно, что не нужны пока ИТР? С ее-то профилем и опытом! Сорвалась с ею самой надпиленного сучка в жажде забыть всю эту гадость, грязь, позор, в жажде не думать, что о ней говорят, как судят ее в прошлой, устроенной, прочной, как казалось, жизни. «А что ты хочешь? — заявил, расставаясь, Александр, — не за красоту, которой у тебя нет, я на тебе женился?..» Жаждалось от всего этого, обрушившегося нежданно, провалиться сквозь землю: чего-чего, а совести ей было отпущено с избытком. Провалилась… Здесь уж никто из ее прошлого, слава богу, не возникнет. К съезду в котлован подъехала «Волга», из нее вылезли двое мужчин в ондатровых рыжих шапках и толстых демисезонных пальто.
— Мы сюда уложили четыре тысячи кубов! — говорил сердито один из них — широколицый, светлобровый здоровяк. — Прикинем — не проходят самосвалы, еще сыплем. Не стоять же бетону? А сегодня залезли в проект, там пятьсот кубов!
— За пятьсот и будем платить…
— Петр Семеныч, вы же видите невооруженным глазом, тут не пятьсот кубов! Вы же представляете заказчика, не отпихивайте от себя, решайте вопросы…
Мужчины вернулись к машине, постояли, споря и размахивая руками, потом «Волга» развернулась и уехала.
— Кто это? — спросила Мария. Кого-то вдруг напомнил ей светлобровый.
— Мордатый — наш начальник строительства, и. о., а энтот не знаю, не буду врать… Ну, перемоглась маненько? — Мария Ивановна поднялась, отбрасывая цигарку. — Ничего, втянесси постепенно, ты не отчаивайси. Скоро уж обед, а там и смене конец. Поделишь так день — и не страшно. Это с утра до полтретьего кажется, как дотянуть? А по кусочкам дели — и не страшно…
— Да вчера мне казалось, я уж втягиваться начала. А сегодня вдруг в боку колет. Аж в глазах темнеет…
— Простыла! Я упреждала тея! — сказала подошедшая Анастасия Филипповна. — В перьвый день налегке разгуливала. Есть небось пальто теплое, сапожки? Чего не взяла?
— Затмение нашло, — усмехнулась Мария. — В Москве березы распустились, теплынь. В контейнер все теплое запаковала, товарной скоростью едет.
— Неуж барахла цельный контейнер везешь? — удивилась Мария Ивановна, поглядела на Анастасию Филипповну. Та прыснула в кулак:
— Где тут с им?
— Везу кое-что, — Мария вздохнула. — Жизнь прожила, не бросать же… Библиотека у меня большая.