По морям, по волнам - Александр Игнатьев 3 стр.


Ночное убийство на мосту и двойное убийство в «Подержанной шавке» вызвали переполох в городке. Граждане, собирались в трактирах и строили предположения о личности нового Роберта Лонгли. Иные обращались в храм божий, усмотрев в этом происшествии новые происки Мефистофеля. Другие же, не возводя напраслины на чертей, с их устаревшим набором козней, объясняли убийство вполне по-житейски — жаждой наживы. И только в Главном Полицейском Управлении столицы знали печальные подробности данного события.

Лорд полицмейстер, полноправный хозяин ГПУ ничего не хотел слышать. Он задыхался и готов был рвать на себе одежду. Трубка, отделанная тотельмским нефритом, задетая локтем, упала и разбилась… Его светлость, милорд Ампл, даже не обратил внимания на этот факт.

— Поверьте мне, мой лорд, сколь огромна неприятность… — продолжал между тем, без запинки, обер-камергер по делам разведки и внешних отношений державы, — Перед лицом революционных потрясений в Фиренции… Наши дела… Милостивое расположение к вам Её величества… Боже мой, сэр, позвольте поддержать вас!

Наконец, милорд смог взять себя в руки и повторно прослушать донесение:

«Всемилостивейший государь, доводя до вашего сведения ситуацию прискорбных событий, произошедших в… пятницу, сего года на Фок-бридж роуд, позвольте сообщить. При проведении дознания и вскрытии тела, была обнаружена утерянная карта местонахождения интересующих государство объектов. Она была тщательно скрыта и поэтому использована, как портянка, несколько утратив первоначальный облик. Однако, долгота и широта незначительно подверглись воздействию потожировых наложений, и сохранены».

Уже совсем успокоившись, милорд, уставился на обломки любимой трубки и промолвил:

— С другой стороны, благодаря ношению на ногах, её и не нашли!

***

Около памятника герцогу Ренгвару Смелому, близ Морского проспекта, на скамье, отдыхал средних лет гражданин в дорогом твидовом костюме.

Вся его поза, слегка обрюзгшее лицо и тяжёлые мешки под глазами, выдавали презрение к бесконечной глупости несовершенного миропорядка. Шляпа его находилась рядом и имела подобный хозяину вид. Слегка же плешивое темя мужчина подставил под тёплые солнечные лучи, видимо надеясь, что они помогут вырастить у него на голове что-то путное. Дорогая массивная трость с серебряным набалдашником предупреждала любителей посидеть рядом, о нежелательности таких попыток. Как только какой-нибудь мало наблюдательный зевака, или продавец пытался построить свой маршрут в сторону скамьи, сидящий брал свою трость в руки, и прохожие шарахались в сторону. При виде же молоденьких дам, отдыхающий подтягивал живот, распрямлял спину и, поглаживая ухоженные усы, горделиво начинал оценивать мир и проходящих мимо красоток. Неестественно чёрному цвету его усов могли позавидовать все мавры Евгипта, и, вероятно, именно эта деталь была предметом особой гордости этого джентльмена.

Наконец, башенные часы пробили дважды, и господин решил прервать свой отдых.

Стоящий на паперти недостроенного храма, нищий старик в рваном плаще разогнулся и последовал за уходящим господином. Между ним и обладателем чудесных усов шла шумная кучка матросов, вероятно, недавно отпущенных с корабля. Пристроившись к их группе, старик следовал незамеченным.

Наконец, джентльмен скрылся за стеклянными дверями отеля. Старик же, завернув за угол, снял с плеча свою котомку. Через несколько минут, вместо старого бродяжки в сторону стеклянных дверей направлялся хорошо одетый пожилой человек. В руке он держал кожаный дорожный баул, который в умелых руках, будучи вывернутым наизнанку, имел крайне неприглядный вид.

За конторской стойкой в этот момент находился сам хозяин отеля «Медведь». Он аккуратно вносил запись в журнал регистрации постояльцев «Буоно Поваротти, художник». В это время гость, пробежав глазами страницу прочёл: «Купец Микеле Плачидо, собственник, виноградарь. Проездом из Ситилии». Напротив фамилии стояла цифра пять.

Между тем, разговорчивый художник обратился с подкупающей вежливой просьбой:

— Выбор Вашего отеля прежде всего связан с удивительными видами на городские кварталы из окна пятого номера. Я хотел бы их написать. Нет ли возможности занять именно этот номер?

Хозяин, сверившись с регистром, предоставил ключ. Оставив в руке отельера серебряную монетку, и, удостоившись титула «монсеньёр», художник поднялся на второй этаж. В полутьме коридора он вставил ключ в замочную скважину своего покоя. Закрыв за собой дверь, художник снял пиджак и приступил к обыску. Он искал тайник.

Наконец, после двух часов безуспешного простукивания стен и передвигания мебели, он, уже отчаявшись, обнаружил под старой доской, составляющей основу дна и полок шкафа, небольшую щель. В её просвете лежал пергаментный конверт.

Глава 4

Хмурым вечером, когда дождь, шедший весь день, закончился, и в воздухе висела серая капельная марь, епископ Гарвик, выполнив свой долг, в краткой молитве, автоматически спросил разрешения Всевышнего на отдых, после длительной проповеди. В течение двух утомительных часов, он старался довести до умов прихожан мысль, о виновности грешников в соседней Фиренции, которые в своей распутной безнаказанности посмели посягнуть на королевскую власть, врученную самодержцу самим Господом. Речь преданного Всевышнему служителя, рассмотрев корни этих явлений, привела прихожан к сокрушительному умозаключению, что врагу людскому, Вельзевулу, удалось проникнуть на грешную землю, и пастве, как никогда следует сплотить свои ряды и пресекать появление в умах любых признаков фиренцкого еретического свободолюбия.

И сейчас, в этот предоставленный ему час отдыха, епископ наслаждался Вест-Индским какао, вкушая его из сервиза бесценного мейсенского фарфора.

Луна и недавно изобретенные газовые фонари не разгоняли мглы на пустынном Олдпорт-сквер, с его искривлёнными от старости липами. Сквозь тихую темень прорезался звук подъезжающего экипажа. Выглянув в окно, его преосвященство увидел извозчика и слуг в зелёных сюртуках и клетчатых фирменных кепи. Экипаж остановился перед крыльцом особняка.

Помощник постучал в двери просторного кабинета, и после специально выдержанной угодливой паузы, спросил:

— Не угодно ли вам принять отца Викента Морини?

Епископ кивнул в ответ, автоматически погладив массивное золотое кольцо-печатку с золотой саламандрой.

Высокий, слегка сутулящийся отец Викент возник на пороге. В противоположность плотному епископу, этот священник был поджар, как гончая, и неприметен. В его чёрных глазах нельзя было рассмотреть ни мыслей, ни вспыхивающих чувств. Но мягкий голос настолько успокаивал, что очаровывал всех грешников.

Вошедший обладатель волшебного гипнотического таланта, расположился и, получив разрешающий кивок головы, неторопливо начал:

— Ваше преосвященство, меня привело к вам неотложное дело, которое

затронуло наши интересы. Вы, несомненно, в курсе дел одного нашего общего знакомого. Я говорю о почётном прихожанине вашего собора, владельце линдонского отеля «Медведь», благодаря которому мы можем без технических сложностей обмениваться интересующей нас информацией. Мужа сего едва ли следует называть истинно верующим, но и еретические взгляды его касаются только плотского греха, поэтому остальные благодетельные услуги его долгое время были важны для общего спокойствия нашей паствы. Успехи его неоднократно были оценены Великим Римским Триумвиратом. Однако, у нас появилось подозрение в утечке передаваемой нам информации. Этой господней душе пора отдохнуть от своих трудов, к тому же, у него есть молодой и способный воспитанник.

Подумав, священник утвердительно кивнул головой:

— Насколько мне известно, прихожанин… Ммм, занимался многими славными делами. Несомненно, это покровительство коснется и следующего достойного прихожанина.

Отец Викент продолжал:

— Мы получили прискорбное свидетельство величайшей потери. Интересующий нас документ попал в руки имперских служек и расшифрован. Хотя официальной экспедиции в Бхенин, конечно, не будет (кто рискнёт сунуться к берегам богов Эдо!), но послать кого-то неофициально, они себе в удовольствии не откажут. Также, мною получено сообщение от святого отца Руиллиди Мариолани, что герцог Ампл усиленно занят поисками подходящей кандидатуры.

Лицо епископа выражало вежливое внимание:

— Кому же будет поручена экспедиция? Это весьма неприятная новость!

— Станислав Бертран Эль Грейсток, младший отпрыск хранителей научных коллекций и предметов искусства во дворце. Он, готов действовать, как лицо, с полномочиями, полученными от самого герцога.

— Если цепь розысков не оборвется на его гибели в индских водах, то наши усилия тоже не пойдут на пользу: и, хотя герцога устранят, но и Святой Римский Триумвират недополучит около двадцати миллионов. В этом случае наше соглашение между двумя ветвями ордена, то есть с вами, также не сохранит свою силу: часть договора не поступит в распоряжение вашего епископства. Если же Эль Грейсток вернётся с истиной, то и герцог сможет легко сохранить своё положение. В этой ситуации все усилия церкви, окажутся бесполезными.

— Это совершенно невозможно! Представьте себе размеры катастрофы, которая разразилась бы в Северном владении…

— Согласен, но меня больше волнует размер ущерба, для нас. Позвольте обратиться с прямым вопросом: можем ли мы рассчитывать на вашу помощь, как и раньше?

— То, что возможно, я готов сделать для… Общей пользы нашей паствы…

— Аминь! — выдохнул его собеседник. — Я буду рад, передать эту новость Святому Престолу.

— Затрудняюсь что-либо посоветовать. Однако, если Триумвират не получит ростки, то вся прибыль от морской торговли станет тесно связана с нагло набирающей обороты толстой островной жабой!

Епископ кивнул, соглашаясь.

***

Полковник Бруно (бывший несколькими днями ранее художником Поваротти) и два его офицера только что завершили расследование событий, казалось бы, так не связанных друг с другом в начале, и так скрученных в тугой узел в конце следствия. Пока пресса возмущённо требовала навести порядок и настаивала искать виновников всех злодеяний, происходящих в Отечестве в соседних странах, сыщики трудились. При участии властей, они выяснили, что убийство на Фок-бридже, гибель двоих человек на постоялом дворе, внезапное исчезновение агента Триумвирата и странные, подслушанные ими разговоры в отеле — звенья одной цепи. Доклад лёг на стол руководства, которое, сделав соответствующие пометки и выводы, отнесло его на утверждение выше.

В этот же день вечерним дилижансом прибыл в поместье Грейстоков курьер с депешей военного ведомства. В этом письме министр спешил известить, что Её величество королева повелела объявить наглого искателя приключений и младшего отпрыска старинного рода прощённым, несмотря на недавнюю потерю трёх её галеонов. Британскому флоту было поручено «не увидеть» новый путь его единственного корабля. Вместе с тем, королева изволила пожелать доброго пути сэру Станиславу.

***

Мистер Буркло, владелец отеля «Медведь» собрался посмотреть свет. Ему предстоял путь до Ливорно на корабле «Эссенсиональ». В пути же он сделал себе недельную остановку в Маарсе. Тёплый южный портовый город встречал весну. Морской ветер будоражил предприимчивый ум, и проглатывающий запахи пробуждающейся весны, тёплого солнца и ветра, новоиспеченный турист искал себе друга на ночь. Щедрость южного ветра меркла перед щедростью нувориша. И уж совсем на прощанье, он показал «этим южанам», на что способен джентльмен, завершающий свой отдых!

Чудесные усы, аккуратно подкрашиваемые каждый день басмой, предмет его гордости и восхищения победительно смотрели вперёд. Прошло всего две недели, и вот он имеет свободу и чек на предъявителя в банке «Маарс». Вещи отдыхающего находились на корабле, а сам он охотно стал центром внимания портового кабака. Красное, от чувства собственного превосходства, лицо выражало полное пренебрежение к количеству требуемой с него наличности.

Оплачивая счёт он швырял ассигнации с такой силой, что имей бумага вес полноценных серебряных монет, мраморная столешница треснула бы, а металл расплющился.

Наконец, успокоившись и присмотревшись, он сам подсел к чернявому морячку с плутовским лицом. Этот бывалый авантюрист, назвавшийся шкипером и якобы отставший от своего корабля по причине весьма скользкой, только что пережил суд по поводу своего грехопадения и искал работу. Любитель молоденьких мужчин с сомнительной репутацией и его новый друг, в результате знакомства, выпили и предполагаемый морской волк пустился провожать своего друга до самой корабельной стоянки. Оставшиеся на пирсе видели, что оба сели в шлюпку. По дороге весёлый мистер Буркло развлекал знакомца анекдотами о своих житейских неудачах, а морячок делился своими.

Через сутки перед отходом корабля боцман проверял наличие пассажиров в каютах, вещи мистера Буркло оказались на месте, но сам он на борт не взошёл. В трактир же не вернулся его провожатый, вероятно, окончив свои дни в какой-нибудь портовой драке.

Трактирщик и боцман не догадывались, что на шлюпе эти два относительно почтенных джентльмена, говорившие между собой с грубыми ошибками, долго убеждали

друг друга, подкрепляя убеждения солидными оплеухами и ножевыми ударами. Невезучий матрос шлюпа тоже исчез. Через трое суток на берег вынесло страшный предмет. При внимательном рассмотрении предмет оказался человеческой обкусанной рыбами кистью, на тыльной стороне которой четко выделялась татуировка в виде саламандры.

***

А через несколько дней там же состоялась другая, но уже не прогнозированная встреча.

— Бумаги-то у тебя в порядке? — подозрительно осведомлялся скептически настроенный Станислав.

— В полном порядке, господин, я четыре года учился на шкипера и проходил практику на корабле «Альтона».

— Фамилия?

— Рудж. Деннис Ханс Рудж, сер.

— Гамбуржец?

— Наполовину, милорд.

— Давай бумаги.

Капитан недолго изучал документы и, посмотрев только на качество бумаги, велел на следующее утро явиться к заливу Полумесяца, находящемуся в пригородах Маарса. Предупредив, что ждать при опоздании последнего не будет, быстро покинул таверну.

В тот же день на борту к тощему рыжему парню подошёл круглолицый и широкоплечий боцман, оказавшийся знатоком родины Дена. Поприветствовав нового члена экипажа хлопком ладони по спине, и, отметив про себя тонкие музыкальные пальцы на жилистых руках, он поинтересовался на языке Гёте особенностями вязания узлов на родине новоприбывшего. Сопляк, вздрогнув, внезапно показав белоснежные зубы и без акцента заявил, что в итальянских водах он отлично объясняется на языке матрон, продающих своё тепло под мирным синим небом всем желающим, у немецких берегов — на языке бюргеров он будет просить кусок окорока, а у берегов её величества королевы поговорит об особенностях поэзии Байрона.

— Успеем ещё поговорить, друг! — закончил он свою речь. — «Эх, Альтона, последний путь…» — пропел парень звонко, отходя подальше, от земляка на другой конец палубы.

Проходя мимо носа корабля, тощий морячок споткнулся. Посмотрев себе под ноги, он, к своему ужасу, узрел корень дерева, который вырастал из досок палубы круглой гладкой отлакированной корягой и уходил внутрь настила живым ростком.

— Кудаа спешиит маарячок? — услышал Ден певучий женский голос.

Обернувшись, юноша, к своему ужасу, увидел деву, недобро щурившую под лучами заката огромные миндалевидные глаза. Лицо её было деревянным!

Небольшая гибкая ветка обвилась вокруг лодыжек и споро добралась до пояса рыжеволосого паренька. Морячок, сам по себе вросший от ужаса в палубу, оказался при этом намертво обездвиженным.

— Паагаварим, — хихикая, продолжила скульптура.

Поздно ночью, когда Ковш Большой Медведицы ласково обнял повернувшегося медвежонка, Боб Акула решил поинтересоваться мнением подружки. Ответ его обескуражил.

— Отстань от мальчишки, Боб. Он не опасен, — ровно сказала дева. Потом, скрипуче хихикнув, продолжила: — Присмотрись. Пожалей ребёоонка! Милашечку подкормииить, и человечееек полууучится!

***

На тёмном небе горели звёзды, жёлтая луна заливала всё вокруг своим призрачным светом, умеющим пробуждать только мёртвые плоды и давать лишь ведунам злую мощь. С ознобом в огромном теле, он наблюдал, как чёрный зверь мстительно бежит по небу за светлым диском, гасит звёзды и старается целиком заглотить его луну. Но каждый раз та уворачивалась, или выскальзывала из пасти, разорвав острым серпом его чрево и неторопливо вываливалась от туда. Прошло уже более тридцати тысяч нападений, и он знал, что его знакомая обязательно вернётся на прежнее место. Ему было одиноко. В ночном небе мелькнула широкая тень. Крылан — ночной повелитель — вылетел на охоту из гнезда. Маас ощутил его только по быстро исчезающей тени и звёздам, потухшим и загоревшимся вновь. Затем, на землю дохнуло потоком воздуха и запахом шерсти, смешанным с ароматами ночного мха и испарениями недалёких болот. Маас не любил его, время зверя наступало, когда на смену ярким, лёгким и тонкокрылым бабочкам приходили толстые и мохнатые пауки. Они щекотали кору и пытались грызть его молодые побеги. Он подумал, что столько ночных зверей иметь неправильно, и они где-то прячутся днём, и пусть уходят от него ночью. Другая же часть сознания таинственно подсказала, что это дневные превращаются в ночных, и без утренних не будет и вечерних. Только он будет теперь всегда. При этом, желание выпустить из себя нечто, что живет в нём и только ждёт своего часа, временами становилось невыносимым.

Назад Дальше