Гризли тихо окликнул с мостика Полли и её компаньона.
— Вон там, — указал он рукой направление на восток, — Совсем рядом, находится великий Бхенин. Небось, какой-нибудь учёный-географ позавидовал бы вам, мистер Владимир! Быть в такой близости от Волшебного Царства!
Владимир хотел выругаться, но не успел. С мостика, к ужасу линдонского городского естествоиспытателя, внезапно раздался отвратительный булькающий звук. Это Хьюго Пью весьма искусно воспроизвел ночной хохот гиены. Не успел Владимир опомниться, как с берега, раздался ответный, мало отличающийся от предыдущего, приветственный звук! И не менее зловещим показался ему нежный смех живой деревянной скульптуры, тихо примостившейся под бушпритом!
Высадились.
Гризли, в высоких сапогах, рубахе, закрученной в узел на поясе, стоял в песке, уперев руки в бока. Двустволка висела за спиной. Два пистолета торчали из-за пояса. В сапоге нашёл свое место широкий тесак. Теодор был в восторге от предстоящего похода.
Встав на колени, юный Ден Руж тщательно и неторопливо готовил заряды для своего ружья, лежащего рядом. Аккуратно разложив на парусине всё необходимое, он маленькой меркой ровно насыпал порох и тщательно затыкал отверстие пыжом. С другой стороны капсуля насыпалась дробь и так же тщательно затыкалась. Подготовленные патроны шкипер аккуратно складывал в патронташ.
За ними на выброшенном приливом бревне сидел мистер Владимир в широкополой шляпе. Он держал в руках ружьё и считал, что имеет достаточно воинственный вид.
Было решено организовать временную стоянку на холмистом берегу, чтобы отсюда предпринимать вылазки вглубь острова, ежедневно возвращаясь ночевать на корабль, под охрану бдительной Мери.
Владимиру показалась всё это излишним. Он считал не очень желательным тревожить животных, тем более, что с этого места открывался чудесный вид на небольшую речушку, здесь впадавшую в океан. Прекрасный вид на верхнее её течение открывал возможность просмотра шести лежащих в ряд крокодилов. А за мангровыми деревьями простиралась подозрительно зелёная долина, которая потом переходила в явно звериную тропу.
Категорически отказавшись изучать флору и фауну в живом виде, мистер Владимир, выбрав подходящую корягу и соорудив себе некое подобие шалаша, бросил туда плащ и моментально уснул.
Вскоре, в стороне от песчаного холма затрещал костёр, и из кустов вылез невероятно довольный Теодор, а за ним и Ден. Оба, перемазанные тиной и чем-то скользко зелёным, они с трудом тащили, только что подкарауленного и убитого кабанчика.
Солнце стояло уже низко над рекой и лесом, когда запахи шашлыка заставили учёного открыть оба глаза.
Наевшиеся и разомлевшие от солнца, моря и света, пираты, категорически не собирались возвращаться на корабль, и даже приказ строгого начальства не пугал сейчас команду. Скорее всего, ввиду отдалённости последнего.
Некоторый запас виски, заботливо прихваченный хозяйственным Акулой, завершил счастливый вечер.
Стало прохладно. Первым оставили присматривать за костром Дена. Чтобы хоть как-то стряхнуть дремоту, он сделал несколько смоляных факелов, пошевелил костёр, подбросил ещё дров. Но, так как было съедено много мяса, выпито немало вина, а день был бесконечно длинным и насыщенным событиями, он тоже начал дремать под звуки дружного похрапывания спящих и под баюкающее пение цикад. Так прошло больше двух часов. Внезапно, где-то далеко в излучине реки раздались: рычание, затем басовитое фырканье и глухая поступь тяжёлого зверя. Совсем рядом грохнуло, как будто сломалось и упало большое дерево. Ден вздрогнул и сразу проснулся. В полной темноте паренёк проверил замок своего ружья и взвёл оба курка.
По какому-то необъяснимому предчувствию опасности Боб Акула, которого не могли разбудить ни толчки, ни крики на корабле, тоже мгновенно открыл глаза и резко сел, несмотря на яркий костёр, озираясь вокруг.
До его слуха тоже донеслись тяжёлый топот и треск ломаемых деревьев. Он уже не сомневался — что-то большое и сильное прямиком ломилось через заросли. Где-то совсем близко чавкала грязь, и слышалось шумное дыхание могучих легких.
В отуманенном сном и горячительными напитками сознании пиратов этот миг запечатлелся на всю жизнь. Прямо перед ними, в мерцающем свете костра, возникла огромная серая живая гора с раззявленной пастью-сундуком и большими квадратными зубами. В следующий миг перед Хьюго Пью сверкнул длинный язык огня, и ухнул выстрел. Затем прозвучал второй. Земля вздрогнула, и прямо в костёр, повалилось содрогающееся тело огромного гиппопотама.
Незадачливые охотники за приключениями, сгрудились у ещё вздрагивающей туши. Голова бегемота, вся в складках и буграх, была залита кровью. Две точно вогнанные в череп пули, разворотили мозг. Выстрелы оказались меткими и удачными, промедли Ден и Боб на мгновение — пираты были бы затоптаны бегущей тушей.
Все молчали. Узкий серп рождающейся луны висел над миром. Даже цикады не продолжали своих мелодий. Живой лес, стоящий чёрной стеной, ядовито ухмылялся и тоже молчал.
Влажный туман подбирался к берегу, трава у самой кромки песка шелестела, и казалась наполненной кишащими в ней ядовитыми насекомыми. Можно было подумать, что прошёл один час, а пасторальная картинка пикника на природе превратилась в полную кошмарных ужасов маску. Ещё две тени не спеша вышли из чащи.
Уже сидя на бортике лодки, Теодор и Ден, с содроганием, наблюдали за тем, как две львицы, фыркая, и, огрызаясь друг на друга, начали слизывать кровь и с громким плюющимся чавканьем проглатывать кровавые куски.
Команда, побросав нехитрые пожитки, быстро влезла в лодку и, оттолкнув её от берега, споро взялась за вёсла. Только на середине пути, Боб понял, что одного не хватает. Трижды помянув прародителя Адама, боцман приказал вернуться. Команда, в ужасе, издалека некоторое время наблюдала, как звери выдирают из-под тяжёлой туши ошмётки кого-то в бархатных чёрных сапогах. Так естествоиспытатель закончил свой жизненный путь.
На небе постепенно исчезали мелкие звёзды, и разворачивало огненное кольцо горячее южное солнце. Новый день из сливающегося с морем синего неба приходил на смену ночным кошмарам и темноте. Теодор, как руководитель вылазки, приказал вернуться на галеон, туда, где ждали мягкие постели, и не было ни бегемотов, ни львов…
***
Низкий потолок каюты, блестящий дорогим корабельным лаком испускал солнечные зайчики зеленоватого цвета. Отблески ярких лучиков дробились о бурунчики волн идущего корабля и проникали сквозь круглое окошко в маленькое помещение. Вся команда только что закончила обед и тихо расползлась по своим местам.
Судно держалось недалеко от береговой линии острова, огибая его с запада на восток. Мери занималась картографией. Сухой ветер близкого континента доносил мельчайшие песчинки, которые проникали сквозь одежду, больно жаля своим знойным дыханием. Полина дремала, полулёжа на койке. На её густых ресницах повисла маленькая слезинка. Послышался слабый стук, и дверь каюты открылась.
Капитан Станислав Бертран Эль Грейсток заглянул в каюту и, увидев спящую, полюбовался ею с минуту, да хотел уже удалиться, но молодая леди пошевелилась и открыла глаза. Девушка подскочила, но была остановлена властным взмахом руки.
— Сядьте, мисс Полли, и успокойтесь, — приветливо начал он, — понимаю. В силу не зависящих от вас ужасных обстоятельств, вы попали в не совсем приличествующую для леди компанию. К моему сожалению, ни я и ни вы теперь не в силах ничего изменить. Более того, если этот корабль будет захвачен, то вас ждёт ужасная судьба. Поэтому я и решил сделать вам, некоторым образом, странное предложение. Я дворянин. Мой герб занимает почетное место в рыцарском ряду Адмиралтейства и при любых самых трагических обстоятельствах не будет посрамлён, или забыт. Я предлагаю вам…
Сердце Полины забилось так быстро, что казалось, побежало перед галеоном, прокладывая путь кораблю.
— Я согласна, — почти прокричала она. — Мессир Станислав, я согласна! Я, конечно, согласна!
— Согласны с чем? — после минутного замешательства, иронично спросил капитан.
Полина запнулась, покраснела и, осознав весь кошмар своего поведения и ситуации, прошептала: «Я на всё согласна, мессир, лишь бы остаться на «Морском мозгоеде». Ведь вы же не сделаете со мной ничего плохого!
Эта девушка напоминала ему свежий луг, в его весеннюю пору цветения. Она одновременно являлась дикой гвоздикой и мягкими ослепительно белыми цветами апельсиновых деревьев. Она обладала удивительным сочетанием ландыша и сирени. Сама наивная чистота, майский морской бриз, нежный и терпкий. Именно он подхватывал и разносил в садах лепестки отцветающих вишен.
Он вздохнул, отгоняя наивные воспоминания из своего прошлого, и продолжил: «Так вот, мисс, я предлагаю вам своё официальное, заверенное моей гербовой печатью, опекунство. В случае катастрофы нашего предприятия, вы сможете вернуться домой и даже рассчитывать на небольшую ежегодную ренту».
Глава 3
За три месяца до описываемых событий…
Регулярный линдонский дилижанс остановился перед главным подъездом столичного отеля «Медведь». Из него, с трудом разминая ноги от долгого сидения, вышел джентльмен в дорожном плаще. Едва сняв номер, путешественник стал активно интересоваться работой заведений виноторговли, таверн и портовых ресторанчиков. Регистрируясь, он важно записал своё имя и звание в журнале: «Купец Микеле Плачидо, собственник, виноградарь, проездом из Ситилии».
Поговорив с представителем администрации, горделиво возвышавшимся тощей каланчой над конторкой, о ценах и торговцах, постоялец поинтересовался политическими новостями и городскими сплетнями. После чего, пополнив ежемесячное жалование приказчика на несколько существенных купюр, виноградарь под вечер отправился в порт.
Уточнив по дороге о маршрутах и расписании торговых судов, он выбрал несколько готовых к отплытию и стоящих на ближнем рейде. Подойдя к первому кораблю, уходящему из порта ранним утром следующего дня, господин, не торгуясь, быстро договорился о месте на судне и, оплатив себе путь до Нампля, торопливо отбыл за оставленными в отеле вещами.
Прогулявшись по набережной, и, перекусив, будущий пассажир неторопливо направился к католической часовенке, расположенной в начале Морского проспекта. Сгущающуюся мглу тускло освещали газовые фонари, на севере темнело небо, затянутое тяжёлыми низкими облаками, и в сумерках, еле заметным пятном сквозь листву, мерцал свет, освещавший жилые покои капеллана. Виноградарь дважды медленно обошёл часовню и, только убедившись, что поблизости никого нет, легко нагнувшись, бросил в окно горсть стылой земли из палисадника. Занавеска в окне дрогнула. Синьор Плачидо удостоверился, что его узнали, после чего медленным шагом двинулся в сторону порта.
Через несколько минут неслышно открылась калитка, и следом за уходящим торопливо заспешил капеллан. Наконец, они поравнялись. Виноградарь извлёк из плаща небольшой свёрток и, уронив его, стал быстро удаляться. Святой отец, подобрав находку, проследовал следом, уже не спеша, и, пройдя по Морскому проспекту, достиг, наконец, серых корпусов столичного Инвалидного дома.
Поднявшись на крыльцо одного из боковых флигелей, он стукнул молотком в дверь. Внутри раздался звук колокола, и заспанный служка грубо спросил: «Чего надо?!». Затем, увидев вошедшего, раскланялся и проводил к ждущей слова Божьего и утешения пастве.
Старательно исполнив свои христианские обязанности перед страждущими обитателями богадельни, капеллан, глубоко вздохнув, решил отдохнуть и попросил чаю. За чаем он извлёк пакет. В нём оказалась записка, торопливо написанная разборчивым итальянским почерком.
«Нет никаких сомнений, что меня вычислили. Обменять деньги на интересующий нас документ не успеваю. С ответным письмом будьте на третьей скамье слева в десять вечера. Немедленно покидаю город.
Брат Л.Л.».
В пакете находилась большая пачка ассигнаций и письмо, заклеенное сургучным оттиском саламандры. Аккуратно вскрыв его ножом, капеллан перечитал написанное дважды, затем повторил, беззвучно шевеля губами и сжёг в пламени свечи, внимательно понаблюдав, как медленно горит дорогой пергамент.
Отставив подальше опустевший чайник и чашку, святой отец уселся поудобнее, подвинул к себе чернильницу, взял перо, быстро и размашисто начал писать. Уже через четверть часа разогретым на пламени сургучом он опечатывал послание. На свежем штампе красовалась маленькая гордая огненная саламандра. Разложив по карманам ассигнации, капеллан отправился домой.
Был уже совсем поздний вечер. Вдоль тёмного фасада и лесов строящегося собора Адмиралтейства, недовольно поглядывая на редких прохожих, ходил констебль.
Старуха-нищенка, с тяжёлым вздохом, опустилась на третью по счёту скамью и замерла, отдыхая. На городской ратуше десять раз отбил колокол. Святой отец, в чёрной блестящей сутане и блеснувшем в свете фонарей белом воротничке, обратил внимание на сгорбленную фигуру старой женщины. Служитель Господа не смог пройти мимо и не остался безучастным.
Констебль на отдалении услышал тихий шелест его слов:
— In nomini Jesu!
— Amen — шепнула ночь в ответ.
Благословив нищую он произнёс:
— Дочь наша, Храни нас Господь. В твою тяжёлую минуту, не обрети отчаянья и возьми эти деньги, дабы греховные потребности, направленные на усмирение слабостей наших не мешали тебе чаще обращаться ко Всевышнему.
Старуха торопливо облобызала кисть монаха. На старческой артритной руке гордо сидела маленькая татуированная ящерка. Нежно проведя рукой по седым нечесаным прядям, патер повторно благословил её и направился восвояси.
Поражённый сценой, молодой констебль долго и восхищённо смотрел вслед святому отцу, который из своего скудного дохода находил возможность оделять нуждающихся.
Правда он не обратил внимания на старуху, которая, забыв про хромоту и артрит, почти бегом покинула Соборную площадь.
По дороге в Нортон шагали два молодых человека. Их мешки уже опустели, одежда испачкалась, и было видно, что они идут издалека.
В эту пору многие несмышленые юноши, мечтающие о военной славе или лёгкой наживе, собирались в Нортоне на ярмарке моряков. Далеко не все счастливцы затем уходили в море, часть их оседала в прибрежных кабаках, нанимаясь в грузчики и заканчивая свои дни с ножом под левым ребром. Часть продолжала бежать за мечтой и уходила в плаванье. Большинство никогда больше не возвращалось к этим берегам.
Рассвет лишь только наметил себя на линии горизонта, когда два искателя приключений дотопали до края густого леса. Здесь был самый неприятный отрезок пути. Дорога опускалась в большую низину, напоминавшую овраг. Лента главного имперского тракта змеилась между густым подлеском, как между рядами крепостных стен. Местность была жутковатой. На самом дне, через неглубокий ручей, был перекинут старый горбатый каменный мост. По легенде, именно в этом самом заповедном месте и произошло нападение на вороватого епископа, из столичного Бодрума, который так и не смог купить себе у восточных пройдох росток живого дерева. Знаменитый разбойник Роберт из Лонтли подкараулил святошу на этом мосту. С тех самых пор не только мост и весь участок тракта, но и прилегающий к ней лесной массив носил название «Фок бридж», напоминая всем путникам, что пископа закололи вилами.
Переходя дугу моста, на котором с трудом разъезжались почтовые кареты, незадачливые путники в рассветных сумерках, заметили лежащего у кромки воды человека. В зарослях на дне оврага, в стороне от моста, стояла лошадь и мирно обрывала ближайший куст.
Спустя три четверти часа, эти двое поднялись на противоположную сторону лощины. Тело седока свисало с коня, как мешок, а следопыты быстро шли в сторону пригорода. Сдав коня и труп местному констеблю, крестьяне остановились в трактире «Подержанная шавка» и заказали себе по куску баранины с луком и по кружке эля. Переход выдался из не простых, и мужики здраво рассудили, что небольшой отдых под черепичной крышей им не повредит. После раннего ужина они завалились спать в отведённое им место в общем зале. Утром, два окоченевших трупа нашла служка, пришедшая будить заспавшихся постояльцев.