Случайная встреча.
Персонажи: Каиль/Мик
О, мой бывший парень. Сколько лет, сколько зим, сколько в час?
Мик - http://vk.com/photo-47828079_345587459
Каиль - http://www.animacity.ru/sites/default/files/users/4221/photo/2013/358/Mika.jpeg
POV Каиля
Пытаясь разглядеть среди многочисленных прохожих кого-то одного, очень быстро понимаю, что искать-то и некого. Я один. В своих убеждениях – один. В своих идеях – один. В этой гребаной жизни – один! Это не смысл жизни, скорее восприятие мира. Одному проще, спокойнее.
Над головой хороводом кружатся снежинки, падая на редких прохожих огромными пуховыми хлопьями. В этот зимний вечер погода сжалилась и отпустила морозы. Не надеваю перчатки, легкий холод приятно пощипывает кожу, заставляя чувствовать себя все еще живым.
Когда я последний раз вот так просто гулял? Бродил по изученным до миллиметра стареньким улочкам, наслаждаясь гулом ночного города и пестрых вывесок, залитых дешевой подсветкой? В том году, когда еще был смысл бродить вот так по морозу, ловя языком снежинки и наслаждаясь моментом идиллии. Давно это было.
Достаю из кармана утепленной кенгурухи шапку и, не раздумывая, натягиваю ее на голову. Холодает.
Сколько в голове мыслей, сколько планов, идей… Все вертится в пьяном хороводе в такт пульсу, то остро раня сердце, то заставляя щемить от нежности, то вселяя в тело небывалую легкость. С некоторых пор я разлюбил зиму.
Проходя мимо одной из пустынных улочек, замечаю на углу старого магазинчика, почти у самой обочины, одинокий силуэт.
Сердце пропускает удар, с губ слетает нервный смешок и вопреки здравому смыслу живот скручивает тугим спазмом. Стою как вкопанный. Почему я не ухожу? Почему не могу сделать чертов шаг, развернуться, просто закрыть глаза и глубоко вздохнуть, пустить кислород по венам, заставить сердце вновь биться дальше, в будущее, туда, где есть жизнь… Но все мое существо упрямо рвется в прошлое.
И я стою.
Смотрю.
Его я узнал сразу. Его просто невозможно не узнать.
Прислонившись к промерзшей от зимних морозов, обшарпанной стене, стоит он, эротично откинув голову на грязную кирпичную кладку и, по-блядски подогнув ногу, упирается ей в стену. Сука!
О том, зачем он тут стоит, можно и не спрашивать, это так явно бросается в глаза, ранит сердце и чертовски обидно растаптывает самолюбие. Вот где ты пропадал, родной. Что ж, достойная замена мне.
От нахлынувших воспоминаний защипало в носу и увлажнились глаза. Как же стыдно, перед собой стыдно. За слабость эту секундную.
Его я знаю достаточно давно, ну, точнее, знал. Однажды в нашу обширную и разномастную компанию один из парней привел Его. Симпатичный паренек, на тот момент, если не ошибаюсь, ему было шестнадцать, с иронией смотрел на уже тогда безбашенных студентов-неформалов. Он легко влился в нашу среду, изменился за полгода, похорошел. Бровь проколол, забавный такой. Всегда язвил, вставлял свои дерзкие комментарии, за что частенько бывал бит. Но даже тогда, сидя на грязном асфальте и вытирая струйкой стекающую из разбитого носа кровь, он улыбался. Улыбался разбитыми губами, все с тем же выражением лица и уверенностью, что был прав. И за свою правду он шел до конца, иногда не понимая, когда нужно заткнуться, перетерпеть… В своей обманчивой хрупкости он был боец. Ломал мир под себя и сам ломался вместе с ним. Эта сила духа притягивала.
В душе закипает кровь, заставляя скулить раненым зверем. Адреналин, да, это именно он, затмевает сознание, и уже не смогу объяснить, почему иду туда, где виднеется его силуэт, скрываемый лишь поднявшейся метелью.
Рядом стоит крепкий мужик, сутенер, видимо. Губы тронула легкая улыбка, ироничный оскал, быть может, ухмылка, сказать не могу, мне просто стало тошно, паршиво, мерзко.
В тот год что-то во мне изменилось. Я повзрослел, сам изменился. Стал лучше понимать мир и его законы, правила, устои. Пришлось меняться. А он оставался все таким же безбашенным, сумасшедшим - самим собой.
Как все началось, точно и не вспомню. Помню лишь его дикие поцелуи в темном подъезде, тихие несдержанные стоны в порыве страсти и одно-единственное брошенное «Люблю». Я не поверил, просто все было. Он понимал меня, поддерживал, был рядом, но не надоедал. Секс, общение, доля заботы. Не было клятв в любви до гроба или желания состариться и умереть в один день.
С губ срывается смешок, когда, подойдя совсем близко, оказываюсь в поле его зрения. Мик как стоял с натянуто лживой улыбкой, так и продолжал стоять, смотря словно сквозь меня. Ненавижу, тварь.
За то, что в душу мне закрался - ненавижу. "Тук-тук" - раненое сердце подыхающей птицей бьется о грудную клетку.
За то, что верил ему. Воздух из легких, дрожь в руках и боль в груди.
За то, что подпустил так близко. Что-то внутри болезненно сжалось, дернулось и резко разлетелось на сотни осколков, после его неосторожно брошенной фразы:
- Скучаешь?!
Эта улыбка блядская – не его.
Этот взгляд манящий – чужой.
Как же я тебя ненавижу, мразь!
Наши отношения изменились так же быстро, как и начались. Не было слов прощания, истерик или пустых разбирательств. Я высказал ему все, он ответил тем же. Мы расстались мирно, и он исчез. Это был единственный случай из всего нашего знакомства, когда мы смогли поговорить спокойно. Все наше общение – это противостояние. Я ломал его, хотел подстроить под законы выживания, защитить от этого гребанного мира. А он упрямо ломал меня, отказываясь прислушиваться. Дерзость его, сарказм… да, доходило и до драк, и до истерик с битьем посуды, чаще всего в его исполнении. Я же тихо курил на кухне, ожидая, пока он проорется. Когда нервы заканчивались даже у меня, медленно вставал, затушив окурок в полупустом стакане водки, и, подойдя совсем близко к взбесившемуся чудовищу, с силой сжимал его глотку, заставляя заткнуться. Сдавливал до тех пор, пока из горла не вырвется сорванный хрип, а в глазах не появится хоть малейшее понимание реальности, осмысление. Потом был секс, дикий, безбашенный, безумный, такой же, как и его неугомонная душа.
Я не хотел разрыва, хоть и не готов был признаться в любви. Да и что такое любовь? Влюбленность, страсть – это да, а любовь же - понятие неопределенное, и для каждого оно свое. Он стал пропадать, мы почти не виделись и, в конце концов, случилось то, что случилось.
Больно…
- Понравился мальчик? – уточняет крупный мужик, стоящий неподалеку.
А мне так въебать ему захотелось, обоим, так, чтобы кровью умылись, чтобы нахер выбить руки, чтобы самому скулить от боли, чтобы перекрыть физическими страданиями душевные метания.
- Сколько лет, сколько зим, сколько в час? – не могу не съязвить, продолжая смотреть прямо Мику в глаза. И его взгляд, этот чертов блядский прищур, не меняется после моих слов. Он словно гребанная запрограммированная кукла. Как же он меня бесит.
Но дать себе внятного ответа, почему продолжаю тут стоять, ждать его реакции, не могу. Возможно, надеюсь на что-то, а может быть, это всего лишь интерес. Во мне такая помесь чувств, что выть хочется, но сильнее всего выражена ненависть с нотками презрения.
Ты тот, кто не позволял к себе прикоснуться никому, кроме меня. Ты тот, кто засыпал на моем плече, обещая… Тварь, какая же ты тварь, потаскуха. Правильно ты выбрал себе место, по душе. Работа же должна доставлять удовольствие, а по твоей счастливой роже можно лицезреть, как ты счастлив, сука.
Пару минут все как в тумане. Возможно, виной тому разыгравшаяся метель, застилающая глаза, а быть может помутнение рассудка, кто знает. О чем-то говорю с сутенером, отдаю деньги, достаточно неплохая сумма для уличной шлюхи, и, получив ключи от рядом стоящего отеля, иду вперед, не оглядываясь. Знаю, он идет за мной, следует по пятам, как марионетка, ведомая кукловодом, а меня трясет от шороха его шагов, от хриплого на морозе дыхания, от одного его присутствия. Нервы выворачивает наизнанку, словно умелый хирург разом ломает все внутренности. И больно, и, сука, остановить это не выходит.
Перейдя дорогу, покупаю в ларьке бутылку водки и, не оборачиваясь, направляюсь в захолустную ночлежку. Прохожу мимо консьержа, которому по сути насрать, кто мы и зачем сюда идем. Но для верности машу ключом в воздухе, давая понять, что права на этот приют мы имеем.
Второй этаж, третья дверь от лестницы, номер тридцать восемь. Что ж, это не имеет значения. Ничто не важно, сейчас не важно.
Зайдя в номер, не закрываю за собой дверь, но, пройдя чуть дальше, слышу скрип старых петель и щелчок ненадежного замка. Я думал он уйдет, сбежит. Как же я ошибался, во всем ошибался.
Нервно откупориваю бутылку, выкинув крышку куда-то на пол, и делаю несколько жадных глотков. Пальцы замерзли и занемели от мороза, а я и не заметил. Слегка потряхивает, но это скоро пройдет, должно пройти.
Скидываю куртку прямо на пол, не боясь ее замарать. Я и так извалялся во всем этом дерьме дальше некуда. Ботинки летят туда же, со щелчком прикуриваю, не особо заботясь о правилах пребывания в столь гостеприимном месте. Глубокая затяжка, резкий выдох, стало легче. Алкоголь лениво пополз по телу, поднимая из низов самые порочные стороны моей души. Стало не по себе, но остановить это уже не смогу.
Мик плавно подходит ко мне, протягивая пепельницу. С улыбкой принимаю подношение и, опустившись на небольшую кровать, застеленную застиранным покрывалом, морщусь от протяжного скрипа. Еще одна затяжка, еще один глоток, еще один выдох. Думал, легче будет, отпустит. Уйти хотел, не измараться во всем этом еще сильнее. Хотел сохранить хоть долю гордости, самолюбия… все нахуй! Далеко и надолго, туда, откуда уже не вернуться. Я сломаю тебя, чертов мальчишка. Сломаю морально. Ты сам будешь меня просить уйти.
Перевожу на тебя уже полупьяный взгляд и замираю, не здесь, где угодно, но только не здесь. Все та же блуждающая улыбка, призывно растянутые губы, приветливый взгляд. Он не под кайфом, нет, взгляд трезвый, не то, что у меня. И это окончательно выбешивает меня, силком выдергивает из адекватного состояния.
- Раздевайся, - приказываю, а это именно приказ.
И он начинает раздеваться. Все так же улыбаясь, смотря мне в глаза, плавно стягивает короткую блядскую курточку, отправляя ее на пол. Следом летит тонкий свитер в крупную сетку. Что им можно согреть в такой мороз, остается загадкой. Соблазняет, манит, очень профессионально.
Нет ни майки, ни футболки… Это больно видеть его таким… таким слабым при всей его силе, но сейчас нет желания задумываться, почему он ведет себя так, почему ломается, подставляясь кому попало. Почему он перестал быть собой.
Становится страшно.
Подходит вплотную, руками шире раздвигая мои колени в стороны, и ждет. Выжидательно смотрит в мои глаза, ожидая приказа, а я отчаянно борюсь сам с собой, чтобы не запинать его ногами, прямо армейскими ботинками по красивому лицу, чтобы стереть эту натянутую ухмылку. Вырвать из него эту порочную доступность.
Дергаю его за ремень до безобразия низко сидящих джинсов вниз и, схватив за светлые отросшие пряди, тыкаю носом себе в пах. Он все понимает правильно и, закусив кончик языка, медленно, дразняще расстегивает ремень, выдергивая его из джинсов, откидывает в сторону, вжикает ширинкой и приспускает штаны вниз, выпуская наружу полувозбужденный член.
Раньше мне хватало одного взгляда в глаза его горящие, на ключицы, запястья, да что угодно, я хотел его всегда. Да, была страсть, дикая, необузданная, иногда болезненная… Но сейчас я задыхался рядом с ним. Хотелось бежать.
Огладив бедра и чуть сжав пальцы, наклоняется вниз и полностью забирает мой член в рот, посасывает его, лаская начинающую оживать плоть проворным язычком. Руки живут своей жизнью, задирая на мне толстовку и пробираясь к холодной после зимней стужи коже.
Его ледяные пальцы заставляют вздрагивать от резкого контраста температуры, прикосновения, эта нежность напускная больше бесят, чем возбуждают.
С рыком сжимаю его волосы на затылке, заставляя сильнее заглотить уже полностью вставший член. Он дышит через раз, но даже не пытается вырваться или отстраниться. Ни когда до боли сжимаю пальцы на чувствительной коже, ни когда грубо трахаю его рот, не заботясь о его удовольствии или хотя бы комфорте. Даже не дергается, когда с выдохом кончаю ему в рот, не позволяя отстраниться и вынуждая проглотить все до последней капли. Слабость.
Наотмашь бью тыльной стороной ладони по лицу, отталкивая его от себя. Он заваливается на пол, но тут же спокойно встает и вытирает тонкими пальцами струйку слюны, разбавленную спермой, с подбородка. Все та же улыбка, все та же покорность, от которой тошнит. А у меня в голове слышен звук пощечины и тихий гул пустых мыслей.
Встаю, расправив на себе штаны, и, скинув толстовку и оставшись в одной майке цвета хаки, направляюсь к окну. Пью и курю, как и всегда в периоды наших ссор, вот только все бы отдал за его несдержанные крики, матерщину и бой посуды. Тишина давит.