Олесь удивился проницательности, посмотрел на его искривленные губы и улыбнулся.
— У тебя очень красивый рот. Так и просит, чтобы его как следует трахнули.
— Так в чем проблема?
— А... ни в чем, — он затушил сигарету в банке из-под кофе, служившей пепельницей, и махнул рукой. — Я заканчиваю в шесть, потом еду к жене. Адрес сброшу мылом, приезжай часам к десяти.
— Домой прям к тебе? — восхитился Ростик. — Я же приеду!
— Приезжай, — улыбнулся Олесь и, качнувшись к нему, легко чмокнул к губы.
Вечером в кабинете главврача Олесю стало совсем не до чувственных удовольствий — наконец-то удалось добиться вместо невнятных ответов, изобилующих многочисленными терминами, перевода на русский язык. И все оказалось очень и очень хреново. Стало ясно, что счастливым отцом ему не стать, что Катерине не говорят перед операцией, потому что боятся ее довести до истерики, что послеоперационный период будет непростым. А после слова «химиотерапия» Олеся вообще затрясло, и ему бесплатно накапали мерзкого на вкус успокоительного. «Нет, не рак, — говорил главврач, качая седовласой головой, — но профилактика в данном случае обязательна. Вы не переживайте так, прогноз исключительно благоприятный».
В коридоре Олеся поймала Катькина соседка по палате, сунула в руки какую-то иконку и заговорила о какой-то святой, что к ней надо съездить и все само зарубцуется. А Олесь смотрел невидящими глазами в стену и понимал, что все. Конец. Сил почти не осталось.
Когда зазвонил мобильник, он был даже рад отвлечься от бубнежа Катькиной соседки — наскоро извинился и ответил.
— Олесик, привет. Какие надеть джинсы? Облегающие или очень облегающие? — засмеялся Ростислав.
— Никакие. Ты никуда не едешь.
— Э?
— У меня… обстоятельства изменились.
— Ты охуел? Какие обстоятельства?
— Пока, Ростик.
Он нажал кнопку отбоя и оперся ладонью об стену. Телефон зазвонил снова.
— Что еще? — устало спросил Олесь.
— Пока ничего, — бодро отозвался Пашка, однокашник. — Привет, Олесь.
— О, привет. Прости, перепутал тебя…
— Да ничего. Ты сегодня вечером что делаешь?
— Я занят, — кисло ответил Олесь.
— А завтра?
— Завтра, — просто ответил он.
— Ну и хорошо. Внеси меня в ежедневник, не забудь, — хохотнул Пашка и отключился.
А Олесь закрыл глаза и подумал, что снова все проебал.
Катерина была бледной и испуганной, и он долго успокаивающе гладил ее по руке и с воодушевлением пересказывал слова главврача. Катю должны были перевести в отдельную палату, он помог собрать вещи, увидел среди стопки газет «Желтый экспресс» и забрал, сообщив, что конфискует. Судя по выражению лица, Катерина фото увидеть не успела.
Прощаясь, Олесь верил, что он и в самом деле муж ничего. Хотя бы по сравнению с некоторыми.
Не было ничего удивительного в том, что после такого вечера он согласился выпить с Михалычем. И что пили они не пиво, а водку. И что Олесь нажрался до хождения по стеночке и попытки блевануть прямо у дверей подъезда. Именно за этим занятием застал его Гоша, который как раз выходил из студии в компании брюнетки средних лет в дорогом костюме.
— Фу, — она сморщила носик и брезгливо, одним пальчиком, открыла двери шире, чтобы обойти Олеся по дуге. — Гошенька, зачем ты выбрал этот дом? Ужасное место, просто ужасное.
— Нормальное, — пожал плечами тот. — Извини, я сейчас.
Он подошел к Олесю, который упирался в стену рукой, икая и шмыгая.
— Из-звините, что помешал, — сказал Олесь. — П-простите, пытаюсь сдержать порыв души, — добавил он и захихикал.
— Олесь, тебе помочь дойти до двери? — спросил Гоша, никак не комментируя ситуацию.
И это было удивительно и непостижимо. Ослепительный Гордеев хотел самолично проводить его. Олесь об этом честно сказал вслух, и Гоша собирался что-то ответить, как вдруг раздался голос Михалыча:
— Руки от него убери, пидор. Не видишь, человек отдыхает?
— У человека алкогольная интоксикация, — снисходительно ответил Гоша, проигнорировав оскорбление. — А вам с таким лишним весом вообще пить не следует. Велика вероятность ишемии или инфаркта.
Михалыч переварил все термины именно так, как должен был.
— Умный, сука.
— Не быдло, это верно.
— Это кого ты быдлом сейчас назвал?!
— Я не называл, просто беседу поддержал, — он снова заглянул Олесю в лицо. — Ты домой-то дойдешь?
— Эй, я с тобой разговариваю! — взревел Михалыч, смешно перебирая руками. Видимо, пытался зарядить Гоше по мордасам, однако координация движений была нарушена.
— А я с вами — нет.
Олесь махнул головой, и земля под ногами закачалась.
— Нет, — сказал он, — вали, Гордеев. Тебя дама ждет.
— Тебе я нужнее.
— Ты мне вообще нах... нахрен не нужен, — сообщил он и икнул.
— Так его, пидора, — поддакнул Михалыч.
— Да, — сказал Олесь. — Вали. Мы, б-быдло, сами как-нибудь. Без вас.
Он поднял голову и посмотрел на Гошу, лицо которого сквозь алкогольное марево выглядело мутным пятном, и поэтому Олесь скорее почувствовал, как он кривит губы.
— Надумаешь извиниться — я буду здесь после обеда, — сказал Гоша и пошел к своей спутнице.
— Да нахуй мне надо? — икнул Олесь.
Михалыч, явно желавший набить наглецу морду, двинулся в сторону Георгия, но пошатнулся и чуть не упал.
— Да, живи пока, интеллигент недоеба…
— Заткнись, — перебил его Олесь. — Скотина пьяная.
И повалился на землю, которая почему-то больно стукнула его по лбу.
Проснулся он сидящим у дверей собственной квартиры. Судя по темени, была глубокая ночь, а голова болела так, будто его приложили кирпичом.
Олесь с трудом встал, нашарил в карманах ключи и ввалился домой.
Следующий день он почти не помнил, и сил выжить придавало только то, что до выходных остались какие-то часы.
В шесть вечера позвонил Пашка, и Олесь неожиданно для себя пригласил бывшего однокашника домой, вкратце обрисовав ситуацию — сил изворачиваться и что-то придумывать не было.
— Ну ты молодец, — порадовался Пашка. — Пить в четверг, это ж надо умудриться. Продлил себе выходные, ага.
— Молчи, грусть, — ответил Олесь, с ненавистью глядя на пачку сигарет — горло словно наждаком обработали.
— Ладно, страдалец. Хоть посмотрю, как ты живешь. Квартира та же, родительская?
— Она, — просипел Олесь.
С Пашкой оказалось неожиданно легко. За прошедшие с выпуска годы он изменился: заматерел, превратился из тихого задрота в разговорчивого холерика и сыпал байками из жизни. Оказалось, что Пашка — директор страховой компании, и, слушая его, Олесь думал, как так вышло, что тихоня и троечник Пашка стал кем-то, а он продолжает горбатиться на дядю за смешную для Москвы зарплату и ничего из себя не представляет.
Перед уходом Павел спросил, как Катерина, и Олесь выдал ему явки и пароли. Только закрывая двери, вспомнил, что тот, вроде бы, был в нее влюблен в институте, но даже ревновать не вышло — было похрен.
Пашка отзвонился спустя двадцать минут после их прощания.
— Олесь, а можно я к ней в больницу съезжу? — тихо и будто извиняясь спросил он.
Он подумал, что Катерина, как всякая женщина, не захочет, чтобы ее видели такой, и быстро продиктовал телефон. Захочет отказать — откажет.
Было часов одиннадцать, и мозг, переживший похмелье, сдобренный виски, который приволок Пашка, начал мучительно собирать воспоминания из обрывков в картины. Картины эти Олеся не радовали. Если днем он мог забыть о том, что нахамил Гоше, то вечером, еще до того, как Пашка ушел, накатывало волнами — то ли стыда, то ли омерзения к самому себе.
Олесь выдержал минут пятнадцать и пошел к соседу.
Гоша долго не открывал, а потом распахнул двери и уставился на Олеся, склонив голову к плечу. Рубашка на нем была расстегнута почти до пупка, а волосы растрепаны.
— Я не вовремя? — спросил Олесь виновато.
— Ночь на дворе.
— Я в курсе. Нихрена не помню, что вчера исполнял, но помню, что тебя обидел. Прости, если что.
— Я занят, — сообщил Гоша и захлопнул перед Олесиным носом дверь.
Это оказалось неожиданно обидно — он же извиниться пришел, а тут такое.
Олесь ударил кулаком по двери, и металлический грохот заставил задрожать давно не мытые стекла в пролете между этажами.
— Эй! Поговорить надо!
Гоша открыл двери, на этот раз уже явно злой.
— Я тебя прощаю. И я занят. Занят, понимаешь?
— Ты не сам?
Гоша оглянулся и осторожно просочился в коридор, придерживая дверь.
— Да, я не сам! Олесь, давай завтра поговорим.
— Бля, да я все понимаю, — он увидел, как Гоша поморщился, и торопливо добавил: — Извини. Сам не знаю, что на меня вчера нашло. У меня Катька… там все плохо совсем. Но я встретился с Павлом сегодня, и, ты понимаешь, он же ее когда-то любил…
Гоша тяжело вздохнул, и злость из его взгляда ушла вместе со вздохом.
— Олесь… если тебе так приспичило поговорить, может быть, дашь мне сначала закончить начатое?
Летние брюки Гоши были очень тонкими и хорошо облегали бедра. Именно поэтому внушительная выпуклость в области ширинки сразу притягивала взгляд.
— П-прости… — промямлил Олесь и сделал шаг назад.
Но очень захотелось коснуться его и сжать рукой.
— Черт, — Гоша бросил взгляд в сторону и снова посмотрел на него. — Я сейчас. Зайди через десять минут.
— Не надо. Я завтра зайду.
— Да нет, подожди.
— Я не хотел мешать...
— Да плевать мне на него. Сейчас, — Гоша зашел, закрыл за собой двери, были слышны голоса — его и второй, мужской, а потом Олесь решил, что не хочет встречаться с любовником соседа. Хотя бы из-за того, чтобы потом не сравнивать с собой и не заниматься самоедством.
Он поднялся на этаж выше, закурил и дождался, пока хлопнули обе двери — студии и подъезда. После чего спустился вниз и после пары мысленных пинков самому себе снова позвонил.
Гоша успел застегнуть рубашку и, судя по всему, умыться — волосы у лица были влажными.
— Обломал тебе все, — развел руками Олесь.
— К лучшему, — ответил Гоша, проходя вглубь студии. Его голос эхом отзывался под высоким потолком. — Сам не знаю, что на меня нашло. Начал снимать — оторваться не смог. Настолько идеальное тело, что даже руки вспотели.
Он возился с камерой и не смотрел на Олеся, а говорил так буднично, словно они сто раз уже обсуждали парней и их тела.
— Иди, посмотри.
Олесь подошел ближе. Гоша показал ему несколько кадров с экрана фотоаппарата, шумно выдыхая и как будто даже смущаясь.
— Красивый, — кивнул Олесь.
— Еще запах… — Гоша внимательно смотрел на экран. — Все вместе наложилось. Я сам не понял, как…
— Так а нахрена выгнал? Мог бы хорошо время провести. Не стоило из-за меня.
— Тебя увидел и вспомнил…
Гоша повернул к нему голову, в глазах его что-то мелькнуло и пропало почти сразу, а Олесь невольно поежился.
— Что вспомнил?
— Сам тебе говорил, что работу и личную жизнь не смешиваю. Выходит, соврал.
— Ты какой-то слишком уж принципиальный, — Олесь покосился на диван. — Мне не понять.
— Приходится. Работа такая.
— Блядство какое, — грустно сказал Олесь. — У меня все не так. Помнишь, я говорил, что мне мальчишка отсосал? Сын генерального.
— Помню.
Гоша махнул рукой в сторону дивана, и Олесь, все еще не понимая, как можно было отказаться от секса в пользу обычного соседского трепа, сел.
И даже немного расстроился оттого, что его не стали корить за развязное поведение. Гоша, бля, был таким спокойным, что невольно хотелось вывести его из себя. Тут мысль пошла дальше, и Олесь подумал, а как он кончает. И вовсе расстроился. Ему-то не светило никаким светом. Даже фиолетовым. Даже бирюзовым. Будь он трижды…
Поэтому он молчал и не жаловался на судьбу, хотя очень хотелось.
Рассказать, как Пашка зашел в квартиру и брезгливо затрепетал ноздрями, разглядывая старые обои, еще времен родителей. А потом спросил, и Олесь сказал, что они живут в однокомнатной, разменяли пару лет назад, чтобы им с Катериной в двух комнатах было лучше. Вполне ожидаемо услышал вопрос о детях, и выболталось само собой об операции. Он не хотел рассказывать, как смотрел на Пашку, а тот разглядывал фотографию Катерины на стене, и выражение его лица было точно таким же, как у самого Олеся на том снимке в газете.
А еще очень хотелось, чтобы…
— Иногда так хочется сделать что-то такое… — в тон его мыслям сказал Гоша и сел рядом, не совсем рядом, но близко. — А потом понимаешь, что нельзя. Глупо.
— И чего тебе хочется? — спросил Олесь и понял, что у него внезапно пересохло в горле.
С подросткового возраста такого не случалось — чтобы он нервничал, как девочка на первом свидании. Какого, спрашивается?
Гоша посмотрел на него ласково, как на неразумное дитя.
— А хочется, чтобы это чувство не возникало. Вот ты молодец. Трахнешь этого парня на работе и — никаких угрызений совести. А мне вечно… ограничения, принципы, — он улыбнулся, и от этого Олесю стало как-то нехорошо.
— Ты думаешь, мне проще?
— Да нет, — Гоша потянулся к сигаретам. — Не проще. Но ты как-то не особенно паришься.
— Я не хочу показаться занудой, но совсем недавно я тебе рассказывал, что блевал от... я не просто парюсь. Я себя дерьмом из-за этого чувствую. Завтра у Кати, жены, операция. А я вместо того, чтобы думать о ней, думаю о... ладно, давай не будем, — он встал и нервным жестом разгладил складки на брюках. — Извини, что испортил тебе вечер.
— Спас, ты хочешь сказать? — Гоша снова улыбнулся. — Все будет хорошо.
Он поднялся следом и привлек к себе Олеся, обняв за плечи.
Ситуация по всем раскладам выходила неловкой. Олесь понятия не имел, что стоит сделать и как реагировать на то объятие. И уж совсем не укладывалось в голове, как Гоша мог променять мальчика-модель на него.
— Будет, — сказал он приглушенно куда-то Гоше в ухо. — Но я все равно кусок дерьма.
— Высококачественного дерьма, — негромко сказал Гоша, не думая отстраняться. — Я тобой восхищаюсь, — он вдруг взял его за плечи и ухмыльнулся Олесю прямо в лицо.
— Мне сейчас очень приятно, — выдавил тот, глядя на Гошины губы.
Виски в крови бурлил, но было бы глупо просить Гордеева о чем-то — снова скажет, что симпатичный неухоженный сосед его не привлекает. Гоша хлопнул его по плечу, и объятие перестало намекать на что бы то ни было.
— Олесь, завтра после больницы заходи. У меня будет съемка, отвлечешься немного.
— Я не знаю, когда освобожусь, — он отступил на шаг и улыбнулся. Из вежливости. — А ты весь день снимать будешь?
— Да, до вечера. Начинаем часа в два.
— А я не помешаю?
— Нет, наоборот, — ухмыльнулся тот. — Посмотришь, с кем мне приходится работать. Может, посочувствуешь.
— Ну, мне-то с ними не работать, — сумел пошутить Олесь, и Гоша вполне ожидаемо хмыкнул.
Сорок минут. Всего. Он шел в твердой уверенности, что они поговорят, что сам извинится, а это продлилось всего сорок минут. Завтра начинался длинный уик-энд, завтра была пятница, отгул, взятый на работе, операция… нет, вернее, сначала операция, потом отгул, а потом — длинные выходные.
Олесь поднимался по лестнице и думал о Катерине, хотел было позвонить, но у двери квартиры его ждал сюрприз.
— Олесик, здарова, — весело сказал Ростислав. — А ты быстро. Я всего десять минут жду.
Глава 6
Какие у него тоненькие запястья, подумал Олесь. Какие узкие бедра, джинсы в облипку подчеркивают то, что ножки тоже тонкие. Хлипкая шейка, кудри эти белесые. Оно и понятно, Ростику еще формироваться, сколько же ему лет?
— А тебе сколько? — вместо приветствия брякнул Олесь.
— Не бойтесь, дяденька, восемнадцать.
Олесь смерил его насмешливым взглядом и достал ключи.
— Добро пожаловать, — открыл двери и впустил Ростика.
Олесь всегда был педантичным чуть больше, чем следует, и в квартире даже в отсутствие жены было чисто.
Ростик сбросил кроссовки, оставшись в белых носках, и осмотрелся.