Кодекс - Дуглас Престон


Annotation

Средневековый кодекс, долгие годы пылившийся в огромной, беспорядочной библиотеке эксцентричного миллионера…

ПОЧЕМУ он считается ПРÓКЛЯТОЙ книгой?

Где истина в странной легенде, связанной и с содержимым манускрипта, и с его историей?

Молодой банкир и знаменитая исследовательница древних рукописей начинают расследование — и постепенно понимают:

ОПАСНАЯ ТАЙНА Средневековья по-прежнему грозит смертью любому, кто попытается ее раскрыть!

Лев Гроссман

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

notes

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

63

64

65

66

67

68

69

Лев Гроссман

Кодекс

Посвящается Джудит Гроссман

Я оторвал от книги взор

И слезы тихие утер:

В бессоннице — изрядный вред,

Но сколь на свете горших бед!

Джеффри Чосер, «Книга о королеве» [1]

1

Эдвард Возный стоял, щурясь на солнце, и поток прохожих обтекал его с двух сторон. День был ясный и жаркий. На Эдварде был серый, очень дорогой, сшитый на заказ костюм, и ему пришлось обшарить кучу наружных и внутренних, больших и маленьких карманов в поисках нужной бумажки.

Клочок, выуженный из мусорной корзины в офисе, имел треугольную форму с прямым углом и рваной гипотенузой. С одной стороны ксерокопированный текст с обрывком фразы «…ввиду того, что все держатели акций…», с другой синей шариковой ручкой записаны фамилия и адрес. Эдвард аккуратно сложил записку и вернул в тот самый кармашек внутри кармашка, где она и отыскалась.

Он взглянул на часы и зашагал по Мэдисон-авеню, переступив через вывороченный из тротуара люк с надписью «НЕ НАСТУПАТЬ». У овощного магазинчика на углу продавец поливал из шланга лотки с капустой и листовой свеклой, распространяя запах влажной спелости. К сточной решетке сбегала дельта сверкающих ручейков. Эдвард, пробравшись между ними, повернул на Восемьдесят четвертую улицу.

Настроение у него было хорошее — по крайней мере он очень старался поддерживать в себе это ощущение. Он находился в отпуске впервые за четыре года с начала своей трудовой деятельности и уже забыл, как это бывает. Можно идти когда и куда тебе хочется и делать что хочешь, когда придешь. Раньше ему казалось, что это должно быть здорово, но теперь он чувствовал себя сбитым с толку. Он не знал, куда себя деть в этот ничем не заполненный промежуток времени. Еще вчера он был по горло занятым, высокооплачиваемым нью-йоркским банкиром по инвестициям, через две недели станет таким же занятым и высокооплачиваемым банкиром в Лондоне. В данный момент он являлся просто Эдвардом Возным и не совсем отдавал себе отчет, кто это такой. Он помнил и знал только одно — работу. Что делают люди, когда они не работают? Играют в игры? По каким правилам? И что ты получаешь, если выигрываешь?

Он вздохнул и расправил плечи. Квартал был спокойный, застроенный дорогими зданиями из камня-известняка. Фасад одного сплошь обвивал плющ от единственной скрученной лозы, толстой, как дерево. Грузчики в комбинезонах сносили по лестнице в полуподвальную квартиру белое пианино.

Заглядевшись на них, Эдвард чуть не споткнулся о присевшую на корточки женщину.

— Если ты собираешься употребить это слово, — резко бросила она, — то сначала подумай как следует.

Подол платья туго натянулся у нее на коленях, одной рукой она опиралась на тротуар, как бегун перед стартом. Лицо скрывали широкие поля кремовой шляпы. В нескольких ярдах от нее седоволосый мужчина с узким как нож лицом (муж? отец?) стоял у грузовика с кофрами и чемоданами, сложив руки за спиной.

— Не будь ребенком, — ответил он.

— Ах, теперь я, значит, ребенок? — возбужденно отозвалась она со смешанным англо-шотландским акцентом.

— Именно.

Женщина взглянула на Эдварда. Старше него, лет тридцати пяти или сорока, бледная, с темными волнистыми волосами, красивая в давно вышедшем из моды стиле, точно актриса немого кино. Эдвард видел бледные верхушки ее грудей в кружевных белых чашечках. Он терпеть не мог такой вызывающей откровенности — все равно что, завернув за угол, попасть в чью-то спальню — и хотел пройти мимо, но ее неуступчивый взгляд приковал его к месту.

— Ну а вы? Так и будете заглядывать мне за декольте или поможете искать сережку?

Он замер, не найдя в критический момент простого дипломатичного ответа. Тут подошло бы все что угодно — изящный отказ, острота на грани приличия, высокомерное молчание, — но он затормозил.

— Да, конечно, — пробормотал он и неуклюже опустился на корточки рядом с ней. Женщина тем временем возобновила разговор с мужчиной — своим мужем, решил Эдвард, — как будто и не прерывала его.

— Лучше уж быть ребенком, чем краснолицым старикашкой.

Эдвард, притворяясь, что внезапно оглох, хмуро разглядывал блестящий цемент тротуара. Он, между прочим, не прогуливайся, а шел по делу.

Он не мог, однако, не заметить, что одета эта пара превосходно. Его профессиональный нюх чуял тут большие деньги. На мужчине — идеально сидящий летний костюм из светлой фланели, на женщине столь же безупречное платье — кремовое, в тон шляпе. Он худощавый, и вид у него несколько буйный из-за пышной седой шевелюры. Лицо действительно красноватое, как после отдыха в тропиках. Чемоданы в кузове сделаны из темно-зеленой кожи с выпуклой, под гальку, фактурой и составляют диапазон всевозможных форм и размеров, от кубических шкатулочек до громадных корабельных сундуков, усаженных блестящими заклепками, и шляпных коробок величиной с барабан-бас. И все это старинное, либо подлинное, либо тщательно стилизованное под старину — от этого багажа веет трансатлантическими лайнерами начала двадцатого века, о чьи борта при спуске на воду в старых выпусках новостей разбивали бутылки шампанского среди беззвучных всплесков конфетти.

У тротуара ждал седан с тонированными стеклами. На багажных наклейках маленькими либо большими буквами значилось одно слово: УЭЙМАРШ.

Эдвард решился нарушить молчание.

— А как она выглядит, ваша сережка?

Женщина посмотрела на него так, словно это произнес бежавший мимо ши-цу.

— Серебро. Застежка отвалилась, наверно. — Она помолчала и добавила без особой пользы: — От Ярсдейла.

Мужчине надоело ждать, и он тоже опустился на колени, поддернув брюки с видом человека, которого вынуждают ронять свое достоинство. К ним присоединился шофер со слабым подбородком — вернее, с прямой линией от нижней губы до воротника — и принялся шарить под лимузином. Швейцар загрузил в кузов последнюю порцию багажа. Эдвард чувствовал, что они разделяют неприязнь старика к женщине и сплотились против нее.

Под правым каблуком Эдварда что-то хрустнуло. Он убрал ногу и увидел раздавленную сережку. Судя по ее уцелевшей сестре-близнецу, при жизни она имела очертания крошечных серебряных песочных часов, а теперь ничем не отличалась от фантика из-под жвачки.

Так этой дуре и надо, подумал он и встал.

— Извините, — сказал он, не вкладывая в это особого чувства вины. — Я ее не заметил.

Эдвард протянул руку с погибшей сережкой. Женщина тоже поднялась, раскрасневшись от долгого сидения на корточках. Он ожидал взрыва, но она повела себя так, будто получила на Рождество как раз то, что хотела. Одарив его сияющей улыбкой, она схватила расплющенную блесточку. При этом он увидел то, чего не заметил раньше: на маленькой мочке ее уха висела готовая сорваться капля крови, и на плече кремового платья виднелось красное пятнышко.

— Смотри, Питер, он ее раздавил в лепешку! — обратилась она к мужу, стряхивавшему с колен невидимую пыль. — Ты бы мог проявить хоть какой-то интерес.

— Н-да, — бросил он, посмотрев на ее ладонь.

После этого все вернулись к соблюдению условностей. Женщина, глядя на Эдварда, закатила глаза, как сообщница, и повернулась к машине. Шофер открыл дверцу, и она села на заднее сиденье.

— Все равно большое вам спасибо, — сказала она из недр седана.

Шофер бросил на Эдварда предостерегающий взгляд, как бы говорящий: «это все, приятель, больше ничего не будет», и лимузин, дико взвыв, оторвался от тротуара. Может, они знаменитости какие-нибудь? И их полагается узнавать? Кусочек кремового платья застрял в захлопнутой дверце и трепыхался на ветру. Эдвард показал на него пальцем и что-то крикнул, но тут же и замолчал. Какой смысл? Машина, набирая скорость, свернула на Парк-авеню, и Эдвард посмотрел ей вслед с чувством умеренного облегчения. Запоздалое разочарование тоже ощущалось — то же самое могла бы испытывать Алиса, если бы благоразумно решила не следовать за Белым Кроликом в его норку.

Он потряс головой и вернулся к текущим делам. Официально он пребывал в отпуске и к новой работе в Лондоне должен был приступить через две недели, но до отъезда согласился зайти к одним своим клиентам, колоссально богатой супружеской паре. Он отчасти приложил руку к тому, чтобы сделать их еще немного богаче, весьма искусно провернув сделку с серебряными фьючерсами, коневодческими фермами и громадной, сильно переоцененной компанией авиастрахования. Это потребовало от него долгих недель нуднейших исследований, но когда он привел в движение все элементы, все сработало, как в игре «музыкальные стулья», только наоборот. Когда музыка оборвалась, все застыли на стульях в неудобных позах, и только он один остался стоять, вольный уйти с внушительной кучей денег. Клиентов этих он в глаза не видел, и вряд ли они даже знали, кто он такой, хотя босс, вероятно, назвал им его фамилию — возможно, они спрашивали о многообещающем парне, благодаря которому отхватили такой куш, и как раз поэтому позвали его сегодня. Эдвард получил инструкцию ублажить их любой ценой. Поначалу он выступил — зачем завязывать отношения с клиентом, раз он скоро уезжает? — но теперь смущенно обнаружил, что чуть ли не радуется предстоящей встрече.

Оказалось, что ему нужен тот самый дом, из которого выехала хорошо одетая пара, — старая безобразная высотка из бурого кирпича, пережиток девятнадцатого века. Маленькие окна плотно лепились друг к другу, за исключением последних трех этажей, где они были вдвое-втрое больше нижних. Над парадной дверью бильярдно-зеленый, дешевого вида тент, под ним сильно истертый красный ковер.

— Помощь оказать? — осведомился, выйдя вперед, швейцар — низенький, крепкий, с густыми усами и акцентом вроде турецкого.

— Лора Краулик, Двадцать третий этаж.

— Если хотите. — Его английский, похоже, доставлял ему удовольствие, как специфический юмор. — Фамилию назовете?

— Эдвард Возный.

Крошечная ниша справа от двери вмещала в себя табуретку и антикварный домофон с черными кнопками, склеенный скотчем и снабженный пожелтевшими бумажными ярлычками. Швейцар нажал одну из кнопок и сообщил в мембрану о посетителе. Ответа Эдвард не слышал, однако швейцар кивнул и жестом пригласил его войти, сказав:

— Я вас не останавливаю!

В вестибюле после яркого солнца его встретил неожиданный сумрак. Эдвард мимоходом отметил темное дерево, запах сигарного дыма, ветхие красные ковры на полу и не слишком симметричные зеркала на стенах. Роскошный некогда дом ныне пришел в упадок. Эдвард вызвал лифт. Раздался звонок, и дверцы с содроганием распахнулись. Путь до двадцать третьего этажа занял у него пару минут. Он воспользовался этим временем, чтобы поправить галстук и манжеты.

Выйдя, он оказался в прихожей с белыми стенами и полированным полом, особенно солнечной и полной воздуха после темного, знававшего лучшие времена вестибюля. Затуманившееся от старости огромное зеркало в золоченой тяжелой раме отразило гостя. Эдвард окинул себя взглядом — высокий, худой, не выглядящий даже на свои двадцать пять, с резко очерченным бледным лицом. Волосы короткие, очень черные, выгнутые тонкими дугами брови придают лицу слегка удивленное выражение. Эдвард отрепетировал перед зеркалом свой банкирский образ: приветливый, доброжелательный, внимательный, с легкой, не слишком подчеркнутой готовностью пойти навстречу и оттенком глубокой серьезности.

Старая стойка для зонтиков в углу была обтянута кожей некой экзотической рептилии. Эдвард легко мог себе представить киношного охотника в пробковом шлеме, подстрелившего это животное в далекой тропической колонии из короткоствольного ружья. Двойные двери вели прямо в квартиру, и Эдвард вошел в просторную комнату. Молодая черная женщина в фартуке, прибиравшая что-то на сервировочном столике, испуганно повернулась к нему.

— Здравствуйте, — сказал Эдвард.

— Вы к Лоре? — спросила она, отступая к двери. Он кивнул, и она убежала.

Эдвард занял позицию на краю огромного, со сложным узором восточного ковра. Солнце вливалось в комнату через два внушительных высоких окна. Обстановка являла приятный контраст с мрачным фасадом здания — Эдвард словно попал в тайный дворец какого-нибудь паши. Потолок белоснежный, на столах вдоль стен расставлены вазы с тщательно подобранными букетами сухих цветов. Есть и картина, маленькая, но дорогая на вид: портрет работы художника-пуантилиста.

— Это вы — Эдвард? — произнес женский голос, низкий, с легким английским акцентом. Он обернулся и увидел Лору Краулик — небольшого роста, лет сорока, с длинным породистым лицом, яркими глазами и каштановыми, небрежно заколотыми волосами. — Здравствуйте. Вы ведь тот самый финансист, да?

— Тот самый.

Она пожала ему руку и тут же отпустила.

— Эдди? Эд?

— Меня вполне устроил бы «Эдвард».

— Хорошо, пойдемте.

Коридор, по которому она вела его, был освещен слабо, и в паре мест Эдвард заметил на стенах большие темные прямоугольники, словно от снятых картин. Лора была чуть ли не на фут ниже его. Ее легкое, с высокой талией платье в стиле ампир при ходьбе слегка раздувалось.

Он вошел вслед за ней в скупо обставленный кабинет. Здесь над всем доминировал пещерообразный камин, по обе стороны которого уютно располагались два красных с наголовниками кожаных кресла.

— Присаживайтесь, пожалуйста. Чаю? Воды? Бокал вина?

Эдвард покачал головой. Он ничего не ел и не пил в домах у клиентов, если мог этого избежать.

Они сели. Камин был тщательно вычищен, хотя былой огонь оставил черное пятно на камне. Внутри, на чугунной подставке, лежали пыльные березовые поленца, с которых так и не сняли пластиковую обертку.

— Дэн, вероятно, сказал, какое задание мы хотим поручить вам?

— Вообще-то он держался довольно таинственно. Надеюсь, это не страшно? — незатейливо пошутил Эдвард.

— Нет, если вы не слишком легко пугаетесь. Вы, кажется, располагаете временем на ближайшую пару недель?

— В общем и целом. Он, надеюсь, сказал вам, что двадцать третьего я отправляюсь в Лондон? Мне еще нужно кое-что уладить перед отъездом.

— Да, конечно. Примите мои поздравления, кстати. Это, насколько я понимаю, считается весьма престижным назначением. — Ее собственное мнение относительно престижности нового места Эдварда осталось неясным. — Давно вы работаете у «Эсслина и Харта?»

Дальше