Он внимательно смотрит на то, как она медленно поднимает руки и закатывает рукава халата и черной водолазки. Тонкие запястья высвобождаются из плена ткани. Взгляд, и палец на курке смещается на миллиметр назад — отпускает его. Уродливые белые шрамы гротескным вензелем украшают болезненно-желтую кожу. Ожоги, порезы, рваные раны — на ее руках есть следы всего, что только возможно, а губы кривятся в саркастичной усмешке. Родители пытали ее, чтобы показать работодателю — она не чувствует боли. Вот только убийца замечает в ее глазах нечто странное… а возможно, он просто помнит, что ее болевой порог всегда был очень высок?..
— Они ведь ничего не добились, да? Ты терпела боль, чтобы подняться из подвала и получить возможность побеседовать с посторонним человеком. Я прав, Кати?
Усмешка. Очередная. И на этот раз его слова задевают ее. Потому что он угадал. Вот только покер — это игра, где блеф превыше всего, а она очень любит играть. И ложь во время игры допустима, разве нет?..
— Кто знает… Но факт на лицо: добились мои родители своей цели или нет, я сумела подняться наверх. И мои выкладки того человека заинтересовали. Мои родители были отправлены в родной город, а я приступила к своим исследованиям. И знаешь, Реборн, я добилась потрясающих результатов за короткое время. Сначала воздействие для полного подчинения должно было быть очень длительным, а затем, от опыта к опыту, оно начало сокращаться. И угадай, кто был моими первыми подопытными кроликами, когда начались испытания на людях?
Он знает ответ. Не «догадывается», нет. Знает. Потому что он уверен: она не прощает врагов. Ведь он прекрасно помнит, как они попрощались. Кати сказала: «Мы не увидимся. А если и увидимся, я не пожму тебе руку». Наверное, потому, что он всегда говорил ей, что она ему как сестра, но когда умерла его родная сестра, он решил уехать. Бросил ее. Оставил в полном одиночестве. А ведь сам когда-то научил золотому правилу, не раз спасавшему ей жизнь. «Единожды предавшему веры нет, а оставлять врага в живых — глупость, соразмерная лишь с суицидом. Плати людям той же монетой, что они протянули тебе». Вот только Реборн не мог остаться: он должен был начинать работать, потому что за обучение ремеслу убийцы надо платить. Платить кровью жертв. И она это знала. Равно как знала и то, что он пытался ее найти — в тот самый год, что она жила во тьме. Он искал ее, но не сумел найти, а она давно уже простила его. Но киллер даже не догадывался о том, что глава семьи Инганнаморте, сказавший ему, что Кати мертва, сообщил новой сотруднице о его поисках, когда заключил с ней контракт. А потому мужчина в строгом костюме искренне полагал, что она его ненавидит.
— Ты сделала родителей своими рабами.
— В точку. Дальше было неинтересно: я просто улучшала разработки и в результате вывела вирус, который способен подчинить человека, попав ему на кожу. А хозяином его станет тот, кто нанесет на свою кожу определенный вид феромонов праймеров. Однако тут тоже есть свой минус — этот вирус имеет свойство разлагаться, и эффект длится лишь двадцать четыре часа. Чтобы его продлить, надо вновь воздействовать вирусом на подопытного. А вот мои старые опыты были куда интереснее. Там мне удалось достичь полного контроля — необратимого. Навсегда.
— Значит, твои родители живы? И они всё еще воспринимают тебя как хозяйку?
— Снова в точку. Жаль, что я не сумею довести вирус до совершенства.
— Это уже не имеет значения. Ты труп.
— Оу, ты думаешь, меня это волнует?
Он знает, что нет. Потому что видит: она и не живет. Эта женщина — лишь оболочка той, с кем он когда-то смотрел на небо. И потому киллер точно знает: на спусковой крючок он нажмет без сожалений. Ведь убить куклу, по недоразумению продолжающую дышать, — это не убийство даже. Это эвтаназия.
— Значит, ты не расстроишься, когда я тебя убью. А теперь ответь, где образец. Я понял, в какую сторону ты «эволюционировала» — в сторону могилы. Так что ты наверняка могла стать и безрассудной, это свойственно людям, находящимся на грани жизни и смерти, и излишне безразличной к последствиям своих действий. Но ты ни за что не потеряла бы свою логику и холодный расчет.
— Я не хочу отвечать. Я хочу сыграть.
— Тогда я попробую понять сам. Вирус не будет спрятан в предмет, который можно переместить — ты бы не допустила, чтобы его случайно куда-то унесли. Также он может быть в довольно опасном месте: в стенах канализации, водопровода, дамбы… Ты наверняка унесла его из лаборатории, несмотря на запрет: теперь тебе на них плевать. Вот только ты не оставила бы его при себе, чтобы распылить на меня.
— Какая самоуверенность! Откуда такой вывод, Реборн?
— Из того, что я мог убить тебя до того, как ты бы распылила вещество. Значит, я достиг бы цели. А ты не любишь проигрывать.
— А-ха-ха, ты прав! Ты чертовски прав, Реборн! Вот только в одном ты просчитался. Я не считаю, что получение тобой вируса — мой проигрыш.
— Почему же?
— Есть причина.
Он пытается ее понять, но не может. А она лишь играет с ним, потому что для ответа время еще не пришло. Когда же оно придет? Когда между телом и душой будет поставлен знак равенства. Именно потому она и не хотела пускаться в бега, чтобы спасти свое детище — вирус полного подчинения. Просто она знала, что от судьбы не уйдешь, а умирать от руки кого-то чужого, совершенно ее не понимавшего, женщина не хотела. Ведь тогда, в далеком прошлом, в детстве, полном улыбок и полетов воздушных шаров, в отрочестве, зеленевшем бескрайними полями и наивными мечтами, в юности, залитой понимающей синевой бескрайнего неба и перезвоном ловцов снов, она верила лишь одному-единственному человеку на свете. И когда он ушел, свет померк. Но вновь разгорелся в миг, когда в ее сознание проникла истина — он искал ее. А значит, тогда он ее не бросил. Он сделал это позже. Когда поверил главе семьи Инганнаморте, сказавшему, что она умерла, и прекратил поиски. Но это было уже не важно. Потому что когда человек умирает, он возвращается в мгновения прошлого, подарившие ему самое большое счастье. А это значит лишь одно. Она замерла в анабиозе, дожидаясь, когда тело отправят могильным червям на корм, а душа сможет вырваться из холодного плена обжигающей жидким азотом боли и вернуться туда, в те дни, когда двое подростков, сидя на большом валуне, смотрели в небо…
— Если ты не проиграешь, отдав мне вирус, почему еще не отдала? Тянешь время? Не хочешь умирать? Не верю.
— Правильно не веришь. Просто всему свое время. Я хочу, чтобы ты принял условия игры, Реборн. Но она тоже эволюционировала, как и я. Это уже не «прятки по подсказкам».
— Тогда что же это?
— «Прятки на веру».
— Конкретнее.
— Ооо, ты заинтересовался! А-ха-ха, я вижу это в твоих глазах — они стали еще холоднее. Слышу в голосе — он стал слегка раздраженным. Ну что ж, ладно. Вот тебе условия. Если ты, не спрашивая, зачем это нужно, и не требуя объяснений, выполнишь три моих условия, я скажу, где вирус.
— Невозможно.
— Ой, ты так категоричен! Может, сначала узнаешь условия?
— Я не играю по чужим правилам.
— А это не мои правила. Твои.
— Сомневаюсь.
— Хотя бы выслушай условия.
— Ну вперед. Выскажись.
— Первое: ты ранишь меня так, чтобы жить мне осталось ровно пять минут. Второе: ты достанешь мой дневник из тайника, на который я укажу после выстрела. И третье: ты ответишь на вопрос, который записан там. Искренне. Умирающему ведь всё равно не выдать потом твою тайну. Так что риск для тебя сведен к минимуму.
Вязкая, липкая, тошнотворная тишина, полная напряжения и борьбы с собой. Нежелание проиграть, лишиться шанса найти запрещенное оружие борется с ненавистью к игре по чужим правилам, а в глазах женщины ясно читается то, что было понятно с того самого момента, как она рассказала о своем прошлом. Вирус Вонголе не найти. И лучший киллер мира мафии это понимает. Что же важнее для него — жизни миллионов людей или его собственный эгоизм и нежелание идти на поводу у оппонента? Но ведь вирус разлагается в течении двадцати четырех часов, значит, опасности нет! Или есть? Кто даст гарантию, что безумный генетик не солгала?.. Решение дается нелегко, а палец на курке сдвигается на пару миллиметров — ровно настолько, насколько и дуло смещается от пола в сторону женщины, ждущей вердикта со скучающим, однако почему-то уже совсем не саркастичным выражением лица. Что изменилось? «Вера». Ведь чтобы получить вирус, он должен ей поверить. Но зачем ей такая мелочь? Это и будет та самая «победа», которой она добивалась, так? Или дело в ином?..
— Хорошо. Если я отвечу на твой вопрос, ты дашь точные координаты местонахождения всех образцов.
— Именно. Ты же знаешь, я всегда была человеком слова.
— «Была» — очень точный временной оборот.
— Есть вещи неизменные.
— Не думаю.
— А я вот знаю.
— Мы не придем к согласию. И меня не волнует твоя точка зрения.
— Потому что ты меня давным-давно похоронил?
Именно. Лучший киллер мафии похоронил своего единственного друга детства вместе с воспоминаниями о ней. И дважды оплакивать смерть одного человека — глупо. А еще он вырос. И мечтать сам уже не хочет. Он лишь со снисходительной улыбкой наблюдает за тем, как мечтают другие, как они тянутся к небесам и достигают облаков или же падают в пропасть. Он же лишь киллер, тот, кто знает, что значит «сила», но не помнит, что такое «вера в чудо». Ведь это наивное детское понятие, которое этот мир вырывает вместе с сердцем и глупыми мечтами о том, чтобы долететь до небес. Вот только этот жестокий целеустремленный мужчина почему-то порой замечает, что хочет помогать тем, кто всё еще надеется сделать сказку былью… Тем, кто умеет верить в чудо, в своих друзей и в то, что небес можно достичь.
— Начали.
— Ладно. Но помни: ты дал обещание. И кстати, вопрос тебе наверняка покажется глупым, но мне нужен ответ. Той мне, что любила улыбаться.
— Я же сказал: я выполню условия.
— Тогда вперед, Реборн. Это ведь неизбежный финал.
Он абсолютно спокоен. Она — средоточие уверенности и веры в правильность происходящего. Ведь она знает, что за всё в этом мире приходится платить, и готова была заплатить с самого начала. Вот только она не ожидала, что жизнь решит сделать ей прощальный подарок, а потому, когда шпион семьи Инганнаморте сообщил, что группу зачистки возглавит Реборн, женщина была рада. Но операция должна была начаться на два дня раньше, и всё это время Кати ждала. Ждала, когда наконец сможет поставить точку. Ради этого она и сделала последнюю запись в дневнике — в том самом, что вела на протяжении всей жизни. Урывками, краткими фразами, отражая самое главное в ее жизни. То чувство, что не смог уничтожить даже год темноты с редкими вспышками флуоресцентных ламп холодного подвала. Веру в чудо.
Черный ствол познавшего цену тысяч жизней пистолета скользит вверх.
Бесконечная темная воронка дула впивается взглядом бездны в зеленые глаза.
Бледный, аристократически тонкий палец застывает на курке.
Усмешка.
Встреча глаз.
Выстрел…
На белом халате начинает расплываться багровое пятно. Генетик оседает на пол и, прижавшись спиной к стене, внимательно смотрит на своего убийцу. Ухмылка слетает с ее губ, уходит вместе с подобием жизни. Женщина улыбается. Совсем как тогда, в детстве, когда ее единственный друг ей точно так же верил. Из раны на животе толчками вырывается живительная влага, но она уже никого не интересует. Киллер ждет слов о том, где дневник, жертва наслаждается вернувшейся к ней на пять минут настоящей жизнью.
— Где дневник?
— Там… третий кирпич снизу в правой от… двери стене… В углу. Выта… щи его. Вопрос на последней… странице.
Шаги, шорох срываемых бумажных обоев и скрежет выбиваемого из кладки кирпича. Минута прошла, осталось четыре. В руках мужчины старая книга с испещренными мелким острым почерком страницами, закованная в потертый кожаный переплет. Та самая, что он подарил подруге детства на ее пятнадцатилетие. За полгода до их расставания. Бледные пальцы быстро отстегивают кнопочный замок, открывают последнюю страницу, скользят по буквам, выведенным на желтоватой бумаге черными чернилами. Темные глаза бегают по строкам и впитывают информацию с отстраненным безразличием. Его не трогает этот текст. Потому что женщину, что его написала, киллер давным-давно, множество зим назад, похоронил. Это лишь веха прошлого, которая уже пережита. Она изменила его, изменила ее, но более значения не имеет. Потому что та, кто писал — давно мертва, а тот, кто читает — давно ее оплакал.
«Здравствуй, Реборн. Собственно, текста здесь должно быть на две минуты чтения, потому буду кратка. Когда ты ушел, я разозлилась, но не возненавидела тебя. Просто не смогла. Я знала, что ты ушел, потому что выбора не было, знаю, что ты не хотел меня оставлять. Я сказала, что не подам тебе руки, лишь потому, что не хотела быть обузой. Не хотела, чтобы ты искал возможность вернуться в наш город. Потому что знала, что всё же наша дружба не была для тебя пустым звуком. Я отпустила тебя и попыталась сказать, что ты не должен возвращаться и подвергать себя опасности — ты должен был работать. Но я знаю, что ты вернулся. И тебе солгали о том, что я мертва. Но это было к лучшему, потому что от той, кого ты знал, почти ничего не осталось. Лишь тело и память. А еще то, о чем ты никогда не знал. Я не смогла тебя возненавидеть еще по одной причине. Главной. Я тебя любила. Когда-то давно, когда небо было синим, а не серым. Скажи, Реборн, до того, как ты похоронил в памяти воспоминания обо мне и нашем детстве, это чувство было взаимным? Я эгоистка, но только желание узнать ответ на этот вопрос давало мне силы жить. Я умираю — не хочу, чтобы меня что-то удерживало на Земле. Потому прошу дать ответ».
Глупые слова, дававшие силы бороться с желанием прокусить язык и захлебнуться кровью, лежа на полу темного каменного мешка. Глупая надежда, позволявшая придумывать планы побега и способы выбраться на свет. Глупая вера в чудо, заставлявшая продолжать бороться и тянуться к небесам даже после того, как боль затопила разум, а ненависть поглотила душу. Девушка, так любившая улыбаться, умерла в черном каменном мешке, но продолжала существовать за счет иррационального желания узнать — а был ли у нее шанс стать счастливой? Просто потому, что она не любила чего-то не знать. А еще потому, что всю свою жизнь она любила своего друга детства. Но, может, еще и потому, что она всё еще верила в чудо, в то, что после смерти ее душа отправится не в ад, а самые прекрасные моменты прошлого, моменты, когда ее друг улыбался ей вместе с небесами?..
Время начинает отсчет предпоследней минуты. Мужчина поднимается, быстрым шагом подходит к той, чей халат пропитался кровью и запахом смерти. Она улыбается. Точно так, как в детстве. Просто потому, что сумела наконец открыть ему свою тайну…
— Нет. Я никогда тебя не любил. Где вирус?
Тишина.
Удар секундной стрелки, скользившей вперед так неумолимо яростно, словно ее подгоняла пульсация крови, толчками вырывавшаяся из огнестрельной раны в теле ученого-генетика. Застывшая на ее губах посмертная маска всё с той же наивной, доброй улыбкой. Ласковый взгляд зеленых глаз, в которые вернулась жизнь вместе с душой, ожидая финальной точки.
Вот теперь она и впрямь может умереть. Без сожалений.
— Вирус разделен на два… герметичных контейнера. Две… ампулы. Их проглотили… мои родители. Я… солгала. Вирус… идеален… Не разлагается… Феромон… распылен на тебя… Прочти запись… в конце…
Мужчина нахмурился и открыл предпоследнюю страницу дневника. Его глаза быстро заскользили по подробному описанию действия разработки его жертвы, выхватывая лишь самую суть. «Отсутствие противоядия». «Необратимость». «Абсолютное послушание объектов опыта тому, на кого хоть раз попал феромон». «Распространение по воздуху». «Невосприимчивость к вирусу животных». «Способность распространяться через воду». «Возможность деления клеток вируса в воде». «Феромоны будут незаметно распылены на Реборна еще одним рабом прямо перед тем, как тот убьет эту марионетку, заходя в здание». «Носители ампул отправлены к городскому водохранилищу». «В полночь вирус должен быть выпущен в питьевую воду». «Абсолютный контроль господина над рабами». «Идеальный ад».
Она поставила мир на карту. Не поверь ей ее убийца, и она подарила бы ему мир, в котором он бы стал повелителем. Лишь он один. И он один остался бы в здравом уме. Нет, это была бы не месть. Это было бы лишь следование закону, которому научил ее сам киллер. «Плати людям той же монетой, что они протянули тебе». И он это понял. А еще понял, нет — прочел в ее глазах, что она с самого начала верила в него. Верила, что он согласится на эту «игру». Потому что, не смотря ни на что, мужчина в черной шляпе с оранжевой лентой всегда ценил чужую жизнь. Убивал врагов без сожалений, но спасал друзей, не жалея себя. Просто потому, что он знал вкус крови, боли, смерти и… потери. А потому всё же не мог поставить свой эгоизм выше жизней простых людей…