Он вдруг подумал, что они, как больные животные, которых стая отгоняет на периферию. Если Ролиарти его уволит, придется забыть о прежней жизни и обо всех этих богачах.
Заиграла тихая музыка. Чья–то тень мелькнула на стене перед ними, но когда они обернулись, никого уже не было.
– Современное искусство, – фыркнула Роза. – Все это куплено, чтобы показать свой вкус, которого нет. Просто модно, вот и купил.
Она, конечно, не припомнила, как сама обставляла их новый, большой дом, как пролистывала десятки журналов о искусстве и дизайне, собираясь высмотреть что–нибудь недорогое, но достаточно значимое в этом сезоне.
– Здравствуйте, – сказала Джозефина. Это она незаметно вошла в галерею и теперь вышла из тени.
– Здравствуй, – ответила Роза, слегка прикусив губу.
– Вы родители Эрика?
– Да, – кивнул Дэдрик.
– Это… по моей… вине, – призналась Джозефина, потупив взгляд.
– Что по твоей вине? – спросила Роза.
– Авария.
Молчание.
– Ты была за рулем? – спросила Роза. Она произнесла слова с ударением на окончания, как будто это был допрос.
Джозефина кивнула.
– И как ты могла… ты уже взрослая, как ты могла взять с собой детей? Как ты могла подвергать моего сына опасности?!
– Вот и я, – в дверях галереи появился Коннор Ролиарти. – Успокойтесь, Роза, я подумаю, как наказать свою дочь. Джозефина, ведь я послал тебя, чтобы ты извинилась.
– Я не смогла сказать, – робко ответила Джозефина.
– Не смогла? – спросил Коннор Ролиарти. – Впрочем, мы потом поговорим. Тебя ждет серьезное наказание, Джозефина… Так, Дэдрик, я хотел поговорить с вами наедине. Пойдемте со мной.
– Какое наказание ее ждет? – спросила Роза и Ролиарти пришлось остановиться. А он уже думал, что отделался.
– Я обсужу это с вами, – сказал он. – А теперь я должен поговорить с вашим мужем.
– Вы ничего не сделаете, – сказала Роза. – Вы спустите ей все с рук.
– Нет, позвольте, Роза, я никогда никому ничего не прощал, – ответил Ролиарти, его голос стал жестким. – Это касается и моих детей. Но сейчас мы с Дэдриком должны обсудить дела фирмы. Извините, если это вас сильно задело.
Ролиарти развернулся и быстро вышел. Дэдрик пошел за ним. В зале остались только Роза и Джозефина.
– …Извините, – выдавила из себя Джозефина и побежала к дверям. Роза следила за ней взглядом. Ей хотелось заплакать от отчаяния, от упертости в эту стену, в эту подлую семейку Ролиарти.
Они вошли в кабинет. Невысокий, но коренастый, с тяжелой поступью Ролиарти, и Дэдрик, похожий на гиганта, которого карлик ведет за собой на казнь. Дэдрик сел в кресло, перед ним был стол, за столом окно, у которого, спиной к Дэдрику, стоял Ролиарти, рассматривая приезжающих гостей.
– Скопище, – сказал он презрительно. – Вы Дэдрик, и я, – Ролиарти повернулся и посмотрел Дэдрику в глаза, – мы из другого мира. У нас есть, – Ролиарти постучал пальцем по лбу, – И еще кое–что, – и он ухмыльнулся, – Мы можем менять историю. Мы ее создаем. Если мы читаем газеты, то только затем, чтобы увидеть, насколько отстают от нас наши преследователи. – Ролиарти подошел к шкафчику и достал виски, – Разбавить? – спросил он.
– Не надо, – сказал Дэдрик.
Он имел в виду «Не надо виски!», он хотел уже начать свою речь, хотел напасть, но вот Ролиарти добродушно протянул ему стакан, и Дэдрик проглотил слова ярости вместе с чистым Johny Walker.
– Вот почему я всегда ставил на тебя, – сказал Ролиарти. – Знаешь что, у тебя твердая рука, Дэдрик.
Ролиарти выпил виски, налил себе еще и вновь встал к окну. В кабинете горела лишь одна тусклая лампа и свет прибывающих машин освещал его фигуру, бросая на потолок растянувшуюся тень.
Ролиарти молча разглядывал гостей, входящих в его дом. Дэдрик тоже молчал. Он сделал несколько глотков, приготовившись заговорить о новых партнерах. Но язык не слушался его. Слова замирали в возникшей в этой комнате тоске.
– С тех пор, как умер мой сын, – начал Ролиарти, и умолк, уставившись в точку на мерцающем огнями фонарей стекле. Он не поворачивался, но Дэдрик видел в окне отражение его посеревшего лица. – С тех пор во мне оборвалось что–то… Я считал себя монстром, способным на все, уничтожал людей… А потом я стал слабым. Я понял, что не могу защитить своих детей, – его голос задрожал и он сделал глоток, – они беззащитны. Я был строг с… – имя он произнести не смог, – и он умер. С Джозефиной и Бернардом я уже не такой. Я им все прощаю. Но в них все меньше… меня и моей жены… моего отца… Он был как я, понимаешь? – Ролиарти повернулся. Его губы тряслись, лицо обвисло, стало бесцветным, как у мертвеца. – Джо… Но больше его нет. И я не мог руководить компанией, как прежде… И ты видишь, что стало с ней. Мы многое потеряли… Во всех направлениях, все наши фирмы, все предприятия… Я стал слаб и все разрушил… Я потерял и тебя…
Ну вот и все, сказал себе Дэдрик и выдохнул. Вот все и кончено.
– Люди ненавидят меня теперь, когда я слаб. А раньше любили… – Ролиарти допил стакан и налил себе еще один. – Добавить?
– Да, – кивнул Дэдрик. Теперь можно и выпить.
– Мы продаем половину компании, – сказал Ролиарти. – Переносим производство в другие страны… Мы станем пешкой… Я не могу тебя оставить, потому что у меня не будет для тебя работы. Многие, кого я уже успел уволить, теперь ненавидят меня. Один сумасшедший разрушил мою гостиную сегодня, в день рождения Джозефа… моего несуществующего сына. – Ролиарти выпил стакан до дна и поставил его. Он опять отвернулся к окну. – Ты умный, Дэдрик. Ты способный. Ты мне нравишься, поэтому я пригласил тебя. Ты все понимаешь – остаться здесь со мной, все равно, что провалиться в пропасть. Ты еще молод, и я дам тебе лучшую рекомендацию из всех, что я написал на этой неделе.
Ролиарти помолчал некоторое время. Потом он подошел к Дэдрику и положил руку ему на плечо.
– Начни свое дело, Дэдрик, и будь таким же крепким, каким ты был у меня, – Ролиарти протянул широкую ладонь, попрощаться, – Дети, это все, что у нас есть. Мы сами – никто. Мы целиком в них. Помни это, Дэдрик.
Ролиарти остался в кабинете, а Дэдрик, спускаясь в галерею, где ждала его Роза, чувствовал, как земля уходит у него из под ног.
Он подонок, думал Дэдрик. Ролиарти. Он столько всего натворил. Он унижал, ненавидел, сводил с ума… Неужели, он сейчас говорил правду? В сердце монстра храниться травма?.. Он уволил меня, но я не могу его ненавидеть.
Домой Томасоны возвращались молча. Дэдрик пытался сжать руль посильнее, но руки слабели. Он чувствовал свою неуклюжесть. Дыхание прерывалось. Он посмотрел на Розу, но она глядела в окно. Ей все было понятно. Эрик смотрел себе под ноги. Он ждал наказания. Он и не знал, что наказание уже поглощает его, как мрак окружающей их, холодной весенней ночи. Дэдрик увидел машину со стороны. Они уносились вдаль и становились все меньше и меньше, превращаясь в точку. На плакате Ричплейс была такая точка. Осталась от удаленной свастики.
Глава 2
Когда собирали вещи и дом становился пустым, когда приезжали покупатели, чтобы еще раз осмотреть комнаты и сад, когда, наконец, наступил последний день и следить за чистотой не было смысла, и комья земли, оставшиеся от ботинок отца, который то заходил в дом, то выходил наружу, задумчиво кряхтя, и прочая пыль и грязь, обычное дело при переезде, затуманили помещения, вот тогда–то Эрик отчетливо ощутил вкус крови, переполнявшей его голову, то чувство, какое бывает при простуде или высоком давлении, и еще тревога и страх, сгущавшиеся в нем последние дни заискрились в тот момент по–особому. Ему все казалось, что это происходит по его вине, происходит что–то страшное. Правда, что именно, он еще не знал. Переезд для их семьи был обычным делом, ведь когда–то его родители уже перебрались из Европы в Америку, а потом в Антилию. Дэдрику это не нравилось, он все рассказывал о том, как красиво было в Швеции, какая мягкая и полная природа, какой воздух, какое спокойствие, утраченное ими. После увольнения он стал молчуном, но прежде, бывало, оставшись вдвоем с Розой в саду, после ухода друзей, которые навещали Томасонов чаще всего по субботам, принося с собой вино, Дэдрик разговаривался.
– А дома? – говорил он. – Дома там из бруса. Они живые. От них идет тепло и здоровье. Там, где я жил, много людей строили такие дома. Американские дома из бетона и стекла – просто мертвые коробки. А эти антильцы строят дома из мусора. В любом из их семи городов выберись на окраину, там, где беднее всего, всегда сыро и грязно и стены домов от сырости разваливаются на лохмотья.
Дэдрику Антилия не нравилась, как и Америка. Из Швеции в Америку его привез отец, там он познакомился с Розой, которая тоже приехала из Швеции. Когда Дэдрик стал работать на Ролиарти, их семье пришлось переехать в Антилию.
– Америка – новая столица мира, – говорила она мужу. – Ты мало что знаешь об этом, потому что не читаешь хорошие книжки.
– Я читаю техническую литературу. На другое у меня нет времени, – ворчал в ответ Дэдрик.
– Поэтому ты и не знаешь. Художественная литература была придумана для развлечения. Ее писали простые люди, и потом она стала уделом вельмож и они стали писать о себе, таких богачах со страстями, в общем, они сделали из мифических героев путешественников – страдальцев. А потом литература опять вернулась в руки простых людей, которые особо не драматизируют, а просто рассказывают, как и было вначале. Просто развлекают. Это случилось до, во время и после войны, в довольно короткий промежуток и американцы многое в это вложили, потому что даже их авторы богачи были когда–то бедняками.
– Не забивай мне голову чепухой. Между литературой и реальной жизнью нет ничего общего. Америка стала самой богатой страной, конечно, это как–то должно было откликнуться на мировой культуре. Все умные люди приезжали сюда. Наши родители тоже нас туда привезли не просто так. И потом, взгляни на эту новую культуру – культуру продавцов.
– Ты экономист, Дэдрик. Ты все сводишь к деньгам.
Эти разговоры стали частью прошлого, когда захлопнулась дверь автомобиля и Томасоны, уезжая, последний раз взглянули на свой дом.
Они переезжали в маленький городок Руморс, выросший на острове уже после грандиозных строек Адама Палладия, основателя Антилии. Расположен он был близко к океану, но, казалось, рядом не океан, а соленное море, ветры которого покрыли улочки сухим налетом извести и пыли и засолили головы жителей. Эти бедные люди, каждый в свое время, потеряв надежду сбежать отсюда, начать что–то новое, измениться, поверили, наконец, будто этот городок станет их последним пристанищем, а значит ничего, кроме него, не существует, что город этот и пустошь вокруг и есть весь мир, Альфа и Омега, и что его жители такие же величественные люди, как Ньютон или Цезарь, в их жилах течет настоящая кровь и их страсти точь–в–точь шекспировы. Ходовым товаром, наравне с деньгами здесь были сплетни. Все очень любили это дело – поболтать в пятницу или в субботу вечерком, обсудить кого–нибудь, выпить. Да и в любой другой день делалось то же самое. Были среди них люди элегантные, но большинство одевалось вульгарно. Старики были худыми и подтянутыми, молодежь располневшей, дети же, единственные, у кого был интерес к жизни и амбиции. Все их любили. На них возлагали надежды родители, и они же губили их будущее, вдалбливая, как жить в этом мире–городке, что одевать и какому богу молиться, создавая план на будущее, безутешный план жизни самих родителей. В общем, эти вот простаки и стали новыми соседями Томасонов. Их приезд в город переполошил всех. К новичкам присматривались, осторожно заговаривали с ними, пытаясь побольше узнать о том мире, из которого они прибыли.
Роза считала Руморс промежуточным местом для жизни семьи.
– Оставаться здесь больше, чем на год, два, смешно – говорила она.
Эрик слушал ее и с опаской вглядывался в окно – там бродили соглядатаи. Дэдрик же молчал. В его голове уже сложился план короткого пути к успеху. С понедельника Дэдрику предстояло начать работу бухгалтером на местной фабрике. Собственно, из–за предложения поработать, Томасоны и прибыли сюда. Дэдрик полагал, что заправляют на фабрике люди не очень далекие, а потому ему, как знатоку ведения дел в компании Ролиарти будет несложно пробиться в самые фабричные верхи. Этот план он держал за зубами до самой пятницы, когда новые сослуживцы отвели его в бар, где он, как и положено в таких местах, немного раскрепостился. Наутро уже весь город знал о Дэдрике. Обидные прозвища, вроде Мистер Успех, так и сыпались на него, в особенности из уст его начальника.
Прошел месяц. Потом еще один. И еще.
Лето подходило к концу, и Дэдрик понял, что стремительный карьерный взлет ему не грозит. Тогда и Розе пришлось пойти на работу, на ту же фабрику. Отношения в семье становились более натянутыми. Роза ругала Дэдрика за его преданность к Ролиарти, Дэдрик ругал Розу за ее слова, и они оба ругали Эрика просто так.
По пятницам и субботам Дэдрик стал приходить домой поздно ночью, пьяным. Не глядя, он вытаптывал цветы, которые садила Роза, падал на диван, ибо дверь в спальню в такие ночи плотно запиралась изнутри. Комья земли, вперемежку с цветами, сыпались на ковер и обивку мебели. Однажды утром, после пятничного веселья, Роза застала Дэдрика спящим на диване, а на его туфлях, к кускам жирной земли приклеились георгины, которые Роза посадила только вчера. Она принялась будить Дэдрика, причитая по поводу своей безмерной ненависти к нему, как вдруг Дэдрик проснулся и отмахнулся. Получив пощечину, Роза замерла, ведь прежде Дэдрик не бил ее и случай стал прецедентом. Она помолчала, встала и ушла. Когда Дэдрик проснулся окончательно и все узнал, немедленно бросился вдогонку, но было уже поздно.
Дело в том, что тогда же, когда Роза для развлечения и психического спокойствия начала сажать цветы, Дэдрик открыл для себя рыбалку. Новые друзья научили его, и вот уже появились лодка и прочие рыбацкие снасти, хотя денег в семье и без того не хватало. Дэдрик отлучался на рыбалку каждую субботу после часу или позднее, ибо после веселой пятницы требовался спокойный отдых. В это же время к берегу маленькой бензиновой речушки подтягивались и его друзья. На этот раз раньше Дэдрика к берегу подоспела взбешенная Роза.
– Роза! Как жизнь? – кричали ей рыбаки.
– Заткнитесь! – крикнула она в ответ и рыбаки посторонились.
В руках у Розы была канистра с бензином. Она облила лодку и сильный запах отогнал испуганных рыбаков подальше.
– Эй, хватит! – крикнули ей, но она не слушала.
Когда Дэдрик прибежал к берегу, у лодки уже прогорели бреши в днище. Дэдрик бросился тушить, потом стал кричать на Розу, и тогда она схватила палку и ударила его по спине, а потом бросила песку в глаза. Дэдрик упал на колени и стал растирать лицо, песок смешивался со слезами. Рыбаки смотрели на эту сцену и смеялись. Мог ли Дэдрик простить такой позор? Как теперь его только не называли в городе, однажды из–за этих прозвищ даже случилась неприятная стычка, дело чуть не дошло до драки.
А каково после этого было Эрику в школе? Он ведь тоже был новичком, и ему тоже давали прозвища, только не было здесь взрослой обходительности, все говорилось в лицо, и теперь, после ссоры его родителей на пляже, Эрику приходилось выслушивать множество фраз, начинавшихся с «Мои родители говорят, что твой папа…», или «Мои родители говорят, что твоя мама…», и подобные разговоры обычно тоже не заканчивались ничем хорошим. Все же и при таких обстоятельствах Эрик нашел настоящего друга. Правда, немного сумасшедшего.
Дело было зимой. Обычно зимы в городке обходились похолоданием до +5, ливнями и штормовыми ветрами, а тут как прорвало. Неделями сыпал снег, а потом начались дожди. Вода лилась с неба днем, а ночью превращалась в лед и на следующее утро дома, дороги, провода, все обрастало льдом. Мэр приказал всем детям не ходить в школу как минимум две недели, за которые, по его мнению, зима должна была закончиться и начаться продолжительная весна.
Дом Томасонов, как и все прочие, оброс льдом. Листы железа на крыше загнулись и под них стала протекать вода от тающего снега, и потолок стал разбухать. Дэдрик забрался на крышу, чтобы сбить лед, поскользнулся и упал, сломав себе ребра. Время ледяного бедствия Дэдрик собирался провести с пользой, попытаться помириться с Эриком и Розой, но теперь, оставшись дома, лежа на диване, он просто видел, как они уходили куда–то утром, и возвращались вечером. Роза шла к подругам, а Эрик шел гулять. Никто из них двоих не хотел общаться с Дэдриком.