Великан спокойно смотрел на туманную Медузу. Он совсем не боялся. Тогда я решил, что тоже буду храбрецом, пусть я и не великан. Настоящая Горгона кого угодно в камень превратила бы большой ты или маленький, без разницы. Только настоящую Персей давно убил. А эта из тумана. Чего ее бояться?
Издалека пришел звук. Из такого далека, что я и представить не мог. Стон? Скрежет? Зов? Не разобрать. Да и был ли он?
Великан насторожился. Приложил ко лбу исполинскую ладонь, вгляделся в мглистую даль. Туман задрожал, будто его бил озноб. От страха, что ли? В небе возник белый крылатый конь. Не из тумана настоящий.
Пегас!
Но Пегас сразу исчез. Вместо него из-за горизонта к острову начала прорастать огненная радуга. Она росла быстро, спешила к нам с великаном, но мне казалось, что медленно. Не быстрее человека, идущего шагом.
Радуга полыхнула красным золотом
4Зато мы все увидим!
В приюте было темно. Только в щель у края неплотно прикрытой двери вонзился узкий серебряный кинжал: лунный свет. Все спали. Пирен сопел, папа храпел. У меня слипались глаза, я начал вновь проваливаться в сон и услышал звук.
Он догнал меня, пришел с острова в приют.
Большое полотнище хлопнуло на ветру. Очень большое полотнище. Парус? Вряд ли. Гавань неподалеку, но паруса на ночь спускают, прячут. Это я точно знал.
Приплыл новый корабль? Из Афин? С Кипра?
Посреди ночи?!
Спать расхотелось. Какой сон, если я не знаю, что там хлопает? Вывернувшись из одеяла, я голышом, как был, стараясь никого не разбудить, пробрался к двери. На лежанках смутно угадывались очертания спящих братьев. Вход охраняли двое возничих: крепкие парни, кулачищи с мою голову. Один крепкий парень сидя привалился к стене, другой растянулся вдоль порога. О, вне сомнений, мы были в полной безопасности!
Храпела стража громче папиного.
А почему бы им не спать? Тут наши владения кругом. Кто пошлину за все берет? Папа берет, а до него дедушка. И за проезд по дорогам, и за во́лок кораблей. Во дворце мы, в приюте без разницы. Еще и храм рядом, Гермий заступится, если что. Кто посмеет на нас напасть? Я осторожно переступил через возницу, загородившего мне дорогу. Пришлось постараться: тот еще кабан, моего шага едва хватило.
Чуть не упал!
Снаружи хлопало, не переставая. Громче и громче. Ближе, что ли? Почему никто не просыпается? С другой стороны, это хорошо. Сейчас выйду и все узнаю! А вы дрыхните, лежебоки!
Пару мгновений я, стоя на высоком пороге, пытался поймать равновесие. Тело спросонья слушалось плохо. Качнувшись вперед, я всем весом навалился на дверь и она открылась, противно заскрипев. Я вывалился наружу, едва устояв на ногах.
Сейчас точно всех перебужу!
Оглядываться я не стал. До того ли? Хлопанье висело надо мной, прямо в небе, манило, звало. Задрав голову, я увидел, как гаснут звезды над Истмом. Их поедала какая-то жадная, невероятно прожорливая тень. Нет, вовсе не поедала закрывала собой! Кто-то летел в небесах, большой и крылатый. Я даже различил очертания мерно машущих крыльев.
крылья?
Пегас! Это летит Пегас! Кто ж еще? Моя фибула волшебная! Она Пегаса приманивает. Конь ее учуял и теперь летит ко мне. Ох, и громадина! Как такому на спину взобраться? Ничего, приземлится что-нибудь придумаю!
Тень росла, приближалась. Крылья в вышине уже не хлопали громыхали. Поднялся ветер. Он налетал порывами, с каждым взмахом делаясь сильнее. Я пытался рассмотреть Пегаса, но тень путала, морочила, казалась бесформенной, совсем непохожей на коня. Наконец богиня Селена сжалилась надо мной и окатила летучее существо с ног до головы из ведра, где плескалось лунное молоко.
Мамочки!
С ног, да? До головы, да?!
У чудовища было две головы: львиная и козья. Длинный, извивающийся, покрытый блестящей чешуей хвост имел свою собственную третью голову змеиную. А конская? Конская, я вас спрашиваю, где? Мускулистое туловище густо заросло шерстью, короткой и плотной, похожей на кабанью щетину. На первый взгляд оно выглядело звериным, но какой это был зверь? Лев? Коза? Дракон?! Точно не конь. И еще крылья, да. Если это Пегас, пусть на нем сатиры ездят! Циклопы! Сторукие гиганты!
Кто угодно, только не я!
Луна купала жуткого трехголового гостя в потоках света. Кто другой поверил бы, что чудовище целиком отлили из черненого серебра. Нет, ерунда! Какое еще серебро? Оно живое. Точно вам говорю, живое! Большое! Огромное! Страшное!
Голодное.
Если мне сейчас и хотелось где-то быть, так не здесь, а на острове из моего сна. Остров далеко? Очень далеко? Отлично! Чем дальше, тем лучше. Там великан в доспехе, ему даже Медуза нипочем. У великана меч или лук, или что там мне приснилось. Как хватит врага со всего размаха
Прячься, быстро!
Кто-то вырос у меня за спиной. Схватил за плечи: пальцы будто клещи. Толкнул прочь:
Беги в скалы!
Я узнал голос отца. Бежать? Прятаться? Ну уж нет! Надо сражаться! Биться насмерть! Я, может, и не великан
Следующий толчок отшвырнул меня на три шага:
Спасайся, глупец!
Главк Эфирский нырнул обратно в темный проем двери. За сыновьями, догадался я. За моими братьями. Папа прав, я еще маленький. И оружия у меня нет. Детям надо прятаться, пока взрослые будут убивать чудовище.
Зато мы все увидим!
5Спасайте детей!
Скалы начинались сразу за дорогой, шагах в ста или меньше. Щербатые сколы тускло отблескивали, в провалах копилась смола теней. Там чудовище меня не заметит!
Я ринулся к скалам. Позади все озарилось пламенем: зловещим, багровым. Вспомнился Делиад, его рассказ о пламени, в которое был одет гибельный Арей. «Я потом месяц в постель мочился, услышал я голос брата, как наяву. Просыпаюсь постель мокрая. Стыдоба! Думал, это навсегда» Если подо мной сейчас и не растеклась позорная лужа, так только потому что я бежал.
Поди помочись на бегу!
Отсветы плясали на утесах, выжигали спасительные тени дотла. Камень дрожал, ежился от ужаса. Сверху рухнуло шипение, рев, треск. Я обернулся, не сбавляя хода посмотреть, что происходит споткнулся и упал, больно рассадив коленку.
Чудовище висело над дорогой, самую малость не долетев до храма. Оно закрывало собой полнеба! Крылья вздымались и опускались с оглушительным гулом, удерживая громадину в воздухе. Поднялся настоящий ураган он едва не сдул меня с дороги. Глаза запорошило пылью и мелким сором. Но я все равно видел багровое пламя: оно жадно пожирало кусты на краю склона и одинокую старую оливу возле храма Гермия.
Снизу, со стороны Лехейской гавани, вставало красное зарево. Его отблески играли на боках и мордах чудовища. Теперь зверь выглядел не серебряным, а окровавленным. Пожар?! Горит порт? Корабли?!
Откуда взялся огонь?!
Словно подслушав мои мысли, чудовище не замедлило ответить на немой вопрос. Львиная голова взревела так, что я на миг оглох, и извергла из пасти тугую струю пламени. Не боясь гнева богов, пламя ударило в белоколонный храм Гермия. Разбилось о святилище, как разбивается морская волна о мощь берегового утеса, взлетело ввысь прибоем, налетевшим на скалы. И упало обратно, охватив весь храм целиком, сжав его в пылающем кулаке.
Каменные стены и колонны выдержали. Но огонь проник внутрь, сжигая все, что было в храме. Я видел, как вспыхнула деревянная статуя бога. Носитель Ягнят такого не потерпит! Сейчас оживет, выйдет и как даст этой твари!
Из храма выбежал горящий бог. Нет, не бог человек. Следом второй, третий: черные в красном. Люди пытались укрыться в храме. Надеялись: Благодетельный их защитит, оградит своим жезлом.
Надежда горела. Падала. Корчилась на земле.
Я хотел закрыть глаза, не видеть, ослепнуть. Хотел и не мог. Заткнуть уши, чтобы не слышать истошных воплей, я тоже не мог. Хотел бежать без оглядки на край света; умереть, спрятаться в тихом царстве мертвых, где ничего страшного не происходит, потому что все самое страшное уже произошло
Ничего я не мог.
Бегом! За мной!
Берегитесь, господин!
Спасайте детей!
Я моргнул. Обернулся. От приюта ко мне к скалам? бежали отец и братья. Их сопровождали возницы и воины охраны. Движение привлекло внимание чудовища, трехголовый кошмар отвлекся от храма, развернулся в воздухе с легкостью, удивительной для такого невероятного создания.
Братья. Отец.
Если храм сжали в пылающем кулаке, то мое цыплячье сердце сжал кулак ледяной. Было так холодно, что я даже дрожать перестал. Раньше дрожал, но не замечал этого. А сейчас перестал и сразу заметил. Мгновения превратились в годы. Чудовище летело медленней ползущей улитки. Папа с братьями еле переставляли ноги. Как во сне, когда радуга стремительно мчалась к острову от горизонта, а казалось, что она никуда не спешит.
Пальцы нащупали камень. Хороший, увесистый. Это вам не прибрежная галька.
Получи, гадина!
Добросил. Попал. Попробуй, промахнись в эдакую громадину!
Я попал, а ей хоть бы хны!
Еще камень. Еще. Отыскивать их было нетрудно: полыхающий храм превратил ночь в день. Бросок. Бросок. Плечо болит. Ерунда. Камень. Камень
Мне бы копье!
Меня ухватили поперек живота, оторвали от земли. Чудовище! Хвостом обвило! Змеей! Я заорал. По ногам потек горячий стыд. Я задергался, забился. Взмахнул камнем, чтобы ударить по змеиной башке, размозжить гадину. В лицо мне ткнулись жесткие курчавые волосы. Борода?! Меня прижали к груди: мускулистой, человеческой.
Прижала рука, не хвост!
Папа!
Отец тащил меня в укрытие. Справа бежал Алкимен, слева Делиад. Пирен отстал, пыхтел, нагоняя. Спасительное ущелье было уже совсем рядом, когда лев взревел за нашими спинами. Поверх отцовского плеча я мог видеть, как распахивается хищная пасть. В глотке ее клокотало пламя, готовясь вырваться наружу.
Шевелите ногами! Торопитесь!
Пирен ускорил бег, споткнулся, упал. Воин, бежавший рядом с ним, нагнулся, собираясь подхватить моего брата на руки и львиная глотка изрыгнула огонь. Целое море огня! Ярясь, пенясь, бешеный вал затопил дорогу позади нас. В лицо пахну́ло нестерпимым жаром. Почудилось, что в черном небе над чудовищем выгнулся тугой лук радуги, готовый пустить стрелу в зенит, но это, наверное, от слез, хлынувших у меня из глаз. Откуда ночью радуга?
Я закричал.
Последние шаги отец буквально пролетел. Он так прижимал меня к груди, что чуть не сломал мне ребра. Мы нырнули в спасительную темноту, втиснулись в расщелину. Большая жесткая ладонь с мозолями от вожжей зажала мне рот, чтобы я не кричал. Ладонь пахла по́том и дымом. Я беззвучно заплакал. Потрескавшиеся губы обожгло солью.
От моих слез? От отцовского пота?
Что это? в ужасе шептал Делиад. Что это такое?
Алкимен молчал. Братья тоже успели забраться в расщелину, прижались к нам с отцом.
Химера, прошептал отец. Химера, дочь Тифона. Молчите, услышит!
Мы замолчали.
Прятались мы долго. Не знаю, сколько.
Временами я проваливался в забытье. Выныривал, падал обратно и не мог понять, где я. Кошмар повсюду оставался со мной. Когда я очнулся в очередной раз, тьма заметно поредела. Край расщелины окрасился розовым. Я вздрогнул: пламя?
Подбирается к нам?!
Занималась утренняя заря. Снаружи царила тишина. Даже чайки не кричали. Отец отпустил меня, выбрался первым, махнул нам:
Выходите. Она улетела.
Затекшее тело не слушалось. Колени подгибались, правую и́кру словно иголками набили. В воздухе стоял запах горелого мяса. На дороге лежало что-то черное, обугленное. Я не сразу понял, что это тела.
Трупы.
Отец подошел к ближнему, перевернул. Под большим телом скорчилось малое. Тоже обгорело, хоть и меньше.
Пирен? Пире-е-ен!!!
Он не ожил. Не отозвался.
Я смотрел на воина, который пытался спасти моего брата, накрыв его собой. Смотрел на мертвого Пирена. Мне казалось, что я большой, что голова моя достигает небес. Тех небес, где царила трехтелая тварь.
Убью, пообещал я. Я тебя убью.
Химера. Дочь Тифона.
Имя ничего не значило. Ненависть родилась первой, безымянной.
СтасимМолнии, яд и снова молнии
Молнии, глухо произнес Зевс.
Голос его гром за горами. Глаза его грозовые зарницы. Кудри его тучи, идущие от края земли. Схваченные на лбу золотым обручем, волосы упали на плечи, завились тугими кольцами.
Вокруг Громовержца сгустилась боевая эгида. Сыпанула искрами, зашлась пугающим треском, угасла.
Все дело в молниях, владыка богов и людей вернул себе самообладание. Гроз слишком мало. Я напоминаю себе скрягу, который узнал, что в его сундуках бегают мыши.
Ты и есть гроза, возразила Афина. Как по мне, отец, тебя вполне достаточно.
Они сидели в главном зале дворца. Зевс на троне, откинувшись на спинку. Афина у ног отца, положив голову ему на колени. Так они сидели, только оставшись наедине. Легкий шлем, который Афина носила не снимая, лежал возле хозяйки на полу, будто верный пес.
Копье стояло у стены.
Ошибаешься, дитя мое. Твоя мудрость становится похожа на лесть. В лести я не нуждаюсь; во всяком случае, от такой, как ты. От Афины Промахос, первой воительницы Олимпа, я жду правды. Горше полыни; острее ножа. И вот тебе правда: если придет второй Тифон, меня не хватит.
Зевс нахмурился. Уточнил:
Может не хватить.
Он устал, поняла Афина. Он смертельно устал.
Полдела подавить мятеж. И даже не половина, а десятая часть дела, если мятеж подавил не ты, а Бриарей-Сторукий: сила сильная, вставшая у трона. Сила уйдет, ты останешься. Придет ли сила снова? Только глупец возьмется строить планы на таком расчете. Клятва Геры не посягать больше на власть мужа? Чепуха, пустое сотрясение воздуха. Суровая кара? Золотые цепи? Наковальни, привязанные к ногам?!
Предавшие раз предадут снова, сколько ни наказывай.
Изменников следует устрашить. Так, чтобы при одном имени владыки у них тряслись их божественные, их несокрушимые колени. Братья, сестры, жена, дети, племянники Семья должна помнить, на что способен Зевс Астрапей. Ночью проснутся, вспомнят, содрогнутся. Будут маяться бессонницей до утра. Мало молний, много сколько ни есть, все пойдут в ход.
Олимп ждал, что Зевс, едва оправившись от тяжких ран, выступит против мятежного Олимпа. Олимп ошибся Зевс выступил против Тифона.
Казалось, первой битвы не было вовсе. Битва, плен, чудесное спасение не было ничего, чего владыке стоило бы стыдиться. Забудьте, глупцы, прикусите языки! В силе и славе, трижды величественней, чем до поражения, Зевс гнал Тифона от Киликии до страны Людей-с-Обожженным-лицом, а затем от подножия горы Нисы до земель чубатых фракийцев. Гемийский хребет стал оружием гиганта: в небо летели скалы и утесы, рассыпаясь в прах от ударов грозовых перунов. Ослабев, не выдержав яростной схватки, усомнившись в собственной мощи, Тифон кинулся вброд через море близ Тринакрии, но Зевс настиг врага у побережья.
Море предало змееногого, превратившись в кипяток. В отчаянии Тифон рискнул просить убежища у земли, как сын у матери. Где еще спасаться ребенку, как не в родном чреве? Но возможно ли родиться дважды? Едва Тифон ушел в земные недра, нырнув под остров Зевс сам превратился в нового Тифона, отказавшись от молний в пользу горных вершин.
Гора Этна вознеслась ввысь, содрогаясь в мертвой хватке владыки богов и людей. Когда гора упала обратно, Тифон был придавлен ею.
Может не хватить, повторил Зевс сдавленным голосом. Похоже, он тоже вспомнил этот безумный, этот ослепительный бой. Если во второй раз
Афина молчала.
Было кое-что, о чем она не сказала отцу-триумфатору. Перед битвой, стоившей ему свободы, Тифон обратился к Мойрам-промыслительницам, чья пряжа нити судьбы. «Могу ли я победить?» спросил гигант. Да, согласились Мойры. Почему нет? «Может ли победить Зевс?» спросил гигант. Да, кивнули Мойры. И это возможно. «Что же я должен сделать для победы?!» Возьми болиголов, сказали Мойры. Возьми тот, что взращен в местах сырых и тенистых. Очисти, истолки в ступе, просей через мелкое сито. Добавь мака. Смешай с густым настоем однодневки.
И выпей.
Что ты должен сделать для победы? Вот что.
Однодневка. Жалкая трава, недостойная того, чтобы вечные исполины знали о ней. Нет от нее смерти быстрой и легкой. От однодневки умирают тяжко и мучительно, отдаваясь страданиям целиком. В сочетании с маком и болиголовом такой настой не имеет противоядия.