Александр БалашовЗаписки мёртвого пса
Глава 1ПАШКА ШУЛЕР
Я уже позабыл, когда к Пашке приклеилась обидная кличка Шулер В первом классе? Или раньше?.. Ну, не родился же он вместе с нею. Доктор Лукич говорил, что он долго в младенчестве, до крещения, вообще человеческого имени не имел. Мать, родившая мальчика, всячески скрывала тайну его рождения и называла его просто«мой малыш». Но это же не имя человеческое. И даже не прозвище. Так, ласковое обращение.
В 1949 году, когда Пашке не было и года, квартировавший у матери-одиночке одинокий квартирант Фока Лукич Альтшуллер убедил атеистку окрестить болезненного мальчишку. Они отнесли мальца в слободскую церковь Успения Пресвятой Богородицы. И батюшка его тайно крестил. Слободской священник отец Николай дал малышу имяПавел. Имя святого Апостола. Так хотели и мать, и бывший партизанский доктор, обрусевший православный немец Альтшуллер, чьи предки прибыли в Россию ещё во времена Ивана Грозного да здесь и задержались на вечные времена. Сегодня территорию, где родились мы с Пашкой, мой отец Клим, мать моя Дарья, где в провинциальном городке Краснослободск, выросшего из большого села Красная Слобода, уже вполне официально называют Аномалией. Правда, добавляют при этом ещё и слово «магнитная». Но это, думается мне, не столь существенно. Аномалия, она и в Африке аномалия. И хотя я не силён в астрономии, но почему-то уверен, что все мы тут, в аномальной зоне родились и живём под созвездием Псов.
Этой мыслью я, кажется, ещё в восьмом классе поделился со своим другом Пашкой Шулером. Он подумал и сказал:
Нет, мы в нашей Красной Слободе родились не просто под созвездием Псов. Мы родились под созвездием Чёрных Псов.
Такую вот поправку внёс мой друг, можно сказать, названный брат. И я с ним тогда полностью согласился. Пашка владел тайной. У него сохранился дневник его приёмного отца, доктора Фоки Лукича, который чудоковатый слободской врач назвал странно и загадочно«ЗАПИСКИ МЁРТВОГО ПСА».
У негочто, партизанский псевдоним был такой«Мёртвый Пёс»? не раз спрашивал я друга.
Пашка всегда уходил от ответа. Но как-то ответил более или менее внятно.
Да нет, пожимал он худыми плечами, просто отчим был с комплексом вины. Считал, что служил псам и сам псом стал. Отсюда и название
А почемутетрадка Фоки Лукича«Записки Мёртвого Пса»?
Почему, почему всё кончается на «У»? тогда странно рассмеялся Пашка. Потому что на последней страницы своего «Евангелия от Фоки» написал, что разрешает прочесть эти записки только после своей смерти.
Странный был старик, которого я знал в детстве. Звали его немного странноватоПавел Фокич Альтшуллер. Его предки, немецкие врачи, поселились на Руси, если верить Пашке, ещё во времена Ивана Грозного. Вполне добропорядочный был гражданин. Но вся Слобода считала его сумасшедшим.
Мой закадычный друг Пашка рассказывал, что такое отношение к его отчиму пошло после того, как Фока Лукич (бывший партизанский доктор!) окрестил своего приёмного сына, то есть Пашку. Слух дошёл до Слободского комитета партии, до «компетентных органов». Фоку Лукича вызвали на бюро, исключили из партии, но из больнички не изгналив противном случает Красная Слобода оставалась бы без медицинской помощи.
Странное дело, узнав от Пашки это историю, тогда думал я: всего за неделю до Пашкиных крестин, в той же слободской церкви Вера и Клим Захаровы, мои приснопамятные родители, крестили меня. Нарекли Иосифом, что в переводе на русский означает «Бог да воздаст». Иосиф Климович Захаров. Кажется, звучит И никакой утечки информации, как сейчас принято говорить, по поводу моего крещения не было. А вот насчёт крещения раба Божьего Павланастучали «куда надо».
Справедливости ради скажу, что большинство жителей нашего небольшого провинциального городка, названного ещё во времена Ивана IV Красной Слободой, не принадлежало к лагерю воинствующих атеистов и новость эту за новость не принялиу всех слободчан дети были крещённые. На Аномалии без надежды на Богане проживёшь. И секретарь райисполкома, и председатель сельсовета, да и другие аномальные руководители, когда сталкивались с необъяснимым и загадочным (чего в любой аномальной зоне хватает), всегда тайком осеняли себя крестным знамением. Кое-кто из них носил даже нательный крестик, снимая его только перед походом в слободскую баню.
Но только Пётр Карагодин, насколько я его помню, был не из таких. Поставленный партией над аномальным народом во главу руководства всей жизнью в Краснослободске и его окрестностях, секретарь райкома Григорий Карагодин, которого за глаза называли Гришкой Распутиным, ни в Бога, ни в чёрта не верил. После того, как «компетентные органы» компетентно доложили Гришке о «постыдном факте крещения в вверенном ему районе», он выступил по слободскому радио с разоблачительной речью. Мол, в местечке, которая спокон века называется Красная Слобода, такие вредные пережитки прошлого нужно изводить на корню. Сын героя-партизана Петра Карагодина, бывший комиссар партизанского отряда «Мститель», считал, что Слобода названа Красной, так сказать, «по коммунистическим мотивам». По аналогии с родной Красной армией, что лиТут надо уточнить, что красный цвет был любимым цветом власти в нашей аномальной зоне, и все официальные праздники были красными, как и красные транспаранты, красные знамёна, красные носы у демонстрантов, несущих красные лозунги у красной трибуны на площади, где стоял памятник красному герою-партизану Григорию Карагодину. Мать Павла, видно, опозорила своим поступком цвет человеческой крови, войны и всех революций, которые произошли на Аномалии.
С матерью маленького Павла так и сделали: под руководством Григоря Карагодина, тогдашнего первого секретаря Краснослободского райкома партии, «извели её на корню». Через месяц после этой радиопередачи бедная женщина, зажав вместе с нательным крестиком сына партбилет в слабом кулачке, умерла «от сердца». Так говорили бабки у водозаборной колонки. А Фока Лукич, квартировавший у наших соседей, усыновил Пашку, круглого сироту, дав ему зачем-то свою нелепую фамилию Альтшуллер, которую, когда мы начали изучать немецкий, я перевёл как старый ученик. (Много позже понял, что мудрый Фока Лукич был не старым, а вечным учеником, позже вы, надеюсь, поймёте почему).
Слово «красный», как я узнал ещё в младших классах, равнозначно нынешнему слову «красивый». Красная Слободазначит красивая слобода. Где это? Ну, чтобы было понятнее, дам точные координаты: ехать надо от Москвы (увы, сегодня столица не внешне, а по существу, всё больше становится похожей на нашу ненормальную зону, очень большую, бурлящую, но всё-такиАномалию) до Курска, а от него, по старому южному тракту ровно 110 километров строго на северо-запад. И попадёте в самое чрево аномальной зоны Центральной России, там, где ещё до революции геологи нашли богатейшие залежи железной руды. А после установления советской власти на всей территории Аномалии, моей малой родины, доложили партии и правительству, что запасов «синюшки» (руды с богатым содержанием железа) хватит аж лет на пятьсот, а бедной руды и железистого кварциталет этак на тысячу.
В детстве, в послевоенной слободе, жили бедно, в семье Захаровых, то бишь в моей семье, частенько не доедали. А на пустой желудок думалось легко, я бы сказал, необременённо. Вот и лезли в голову разномыслияТак что строгая диета ещё с детских летэто верный симптом того, что ваш сын (или дочь) станут выдающимися мыслителями. Или не станут. Но думать о жизни будут всегда серьёзно, основательно, зная точно, по чём хлеб в магазине, а по чём фунт лиха.
Как рождается имя человека? Из Космоса прилетает? Из Вечности? Не ясно мне. Раньше хоть по святцам выбирали священники. А вот с кличками всё попроще. Они рождались не сами по себе, а находились в полной зависимости от своего носителя.
Но так только казалось «на заре туманной юности».
Когда у людей не хватает фантазии, то дают клички по фамилии. Это легче легкого и, в общем-то, логично. Ведь фамилии наши когда-то тоже произошли от прозвищ. Вот яИосиф Климович Захаров. Значит, в каком-то там колене был у меня предок, которого звали Захаром. Древнееврейским именем Иосиф меня назвали в честь «отца всех народов» Иосифа Виссарионовича Сталина. Время было такое, послевоенное, «сталинское», позже названное «культом Сталина».
В школе меня редко называли Иосифом. Учителя чаще по фамилии. Сверстники по прозвищуЗахар. Пашка, мой сосед по дому и закадычный друг с самого раннего детства, называл Ёжиком. Имя Иосиф, и правда, в чём-то созвучно слову «ёжик». Ёжикэто ведь не кличка, это характеристика человека. А я ещё тогда напридумывал Пашке в отместку столько кличек, что сегодня, по прошествии многих лет, всех их и не упомню: Немец, доктор Шуля Все они подходили к нему. Были, так сказать, симптоматичны. Кроме Шулера.
Я считал, что мне повезло. Захарэто ведь даже не кличка, не прозвище. Это тоже имя. А могли бы прозвать, например, Блохой. За мой малый рост и худобу. Ведь я родился в голодном сорок восьмом. Не в районном роддоме. И даже не в домев сырой землянке. Дом мой бедный однорукий отец с дядькой-инвалидом поставили только к концу пятьдесят третьего. На месте прежнего, сгоревшего в сорок втором.
Самая несправедливая, «несимптоматичной», как он сам говорил, из всех Пашкиных прозвищ была его кличка Шулер. Родилась она, как я думаю, от его фамилии Альтшуллер. Не улер с двумя буквами «л», от немецкого слова «улер», что означало «ученик», аШулер с одной «л». То есть «карточный мошенник» или просто «мошенник». Мошенником Павел не был, а в карты вообще не любил играть. Даже в подкидного дурака.
Мы учились в девятом классе, когда Пашкиного приёмного отца засадили в сумасшедший дом. Злые языки судачили, что известный всей аномальной зоне доктор, лечивший не одно поколение слободчан, с редким русским именем Фока, отчеством Лукич и немецкой фамилией Альтшуллер, съехал с катушек из-за чёрного пса, которого многие видели не только в посаде, пригороде Красной Слободы, но и в самом городе. Как-то заметили его даже у здания райкома партии, где стоял милиционер с наганом в кобуре на кожаном ремне.
Испуганные свидетели утверждали, что ужасная чёрная собака, противоестественное существо, похожее на человека (руки, ноги, туловище, но шерстяная пёсья башка и чёрный язык, с которого капала кровь) возникало, как приведение, из огромной ямы в землезаброшенного железорудного карьера. Наш учитель по физике, преподававший в силу дефицита в городе педагогических кадров русский язык и литературу, не верил суевериям и объяснял массовые видения тем, что мы живём в самом центре магнитной Аномалии, которую ещё до революции открыл академик Губкин. А, мол, на Аномалии с людьми всегда ненормальные вещи происходят. Ведь само слово «аномалия» с латыни переводится как «ненормальность».
Однако в том же году, когда Пашкиного приёмного батю, «доктора Лукича», как его звала вся Красная Слобода, в смирительной рубашке, под конвоем милиции отвезли в Красную Тыру, где находился единственный в области сумасшедший дом, наш мудрый учитель своими глазами видел этого чудовищного чёрного пса. И, как он утверждал, сидя в школьной кочегарке за бутылкой самогона с Кузьмичом, подрабатывавшим в холодное время года истопником, пёс этот был говорящим (!). Правда, из-за страха, сковавшего все члены физика и лирика в одном флаконе, он не мог вспомнить, что именно говорил ему пёсо-человек. Только повторял великие слова Вильяма Шекспира, что «на свете есть много такого, друг Горацио, что неизвестно нашим мудрецам».
В том, что Фока Лукич «съехал с катушек», я даже не сомневался. Всегда хмурый, не шибко общительный врач-пенсионер, якобы после встречи с легендарной чёрной собакой, которая открыла ему все тайны краснослободского двора, вдруг стал ходить по райкомам, исполкомам, трижды ездил в Красную Тыру и все писал, писал Требовал, чтобыязык не поворачивался сказатьраскопали могилу секретаря Краснослободского райкома, героя-партизана Петра Карагодина. Зачем?.. Ну, съехал человек с катушек. Жизнь-то Фоки Лукича не сахар была. А потом, зачем изводил себя писаниной, сидя за «бурдовой тетрадью» днями и ночами напролёт? В России, ещё Грибоедов говорил, горе всегда от ума.
О том, что Фока Лукич Альтшуллер уже не одно десятилетие пишет не то дневник, не то книгу или даже целую «Библию от Фоки» знала вся Слобода. О существовании бордовой тетради (сам доктор в шутку называл её «бурдовой»), конечно же, лучше всех знал Пашка. И, по его словам, он, конечно же, в тайне от автора, читал некоторые страницы «бурдовой тетради», написанные тем ужасным почерком, каким Фока Лукич выписывал всем своим пациентам рецепты на порошки и пилюли. Хорошо помню тот день, когда Пашка поведал мне свистящим шепотом заговорщика:
Отец на первой странице вчера написал название своей писанины
Я слушал друга, открыв рот.
Представляешь, Ёжик, он назвал бурдовую тетрадь «Записками мёртвого пса»
Я завидовал другу: у него была тайна. У меня никакой тайны не было. А жить без тайны, в любом возрасте, скучно. Потому что, если уже нет у тебя никаких желаний, то остаётся одножелание поделиться хоть с кем-то своей тайной.
А потом облезлая «скорая помощь», больше похожая на самоходную кутузку, под охраной милиционеров увезла бедного Фоку Лукича в Красную Тыру. Там, на окраине старого города, в желтом оштукатуренном доме с зарешеченными окнами, располагалось страшное в своей закрытости учреждениепсихбольница. Пашка жил вдвоем с отцом, по соседству с нами. Наши усадьбы не разделялись даже заборчиком или плетнем. В тот осенний промозглый вечер Пашка оставался один. Милиционеры оказались добрыми. И нам, еще безусым пацанам, разрешили сопровождать бедного Лукича до сумасшедшего дома. Я не мог бросить друга и поехал с ним, стараясь не смотреть в горестные глаза Пашкиного отца.
Мы зашли в гулкий «приемный покой» больницы, больше похожий на заплеванный вокзал станции Дрюгино, которая была у Слободы под боком. И смирно сели на деревянный диванчик.
Серьезный мужчина в черном драповом пальто поверх халата писал кую-то бумагу. Между делом он равнодушным треснутым голосом спрашивал Пашку:
Больной Альтшуллер Фока Лукичтвой отец?
Мой
Бывший главный врач Краснослободской сельской больницы?
Почемубывший? Настоящий
У нас тут все, сказал принимающий, впервые подняв глаза на Пашку, настоящие. Даже наполеоны
Он засмеялся своей шутке. И пальто соскользнуло с его косых плеч на пол. Мужик в пальто чертыхнулся и строго спросил:
Симптомы?
Как, как?.. не понял Павел.
Мужчина почти с ненавистью посмотрел на Павла.
Я спрашиваю о характерных проявлениях, признаках болезни твоего папаши! Понял, парень?
Пашка молчал.
Нет у него никаких ваших симптомов! за своего друга с обидой в голосе выпалил я.
А тыкто? поинтересовался врач в пальто.
Сосед! с пафосной интонацией, будто представлялся близким родственником секретаря обкома, сказал я.
А ты, «сусед», он специально исказил слово, чтобы пообиднее передразнить меня, вообще молчи в тряпочку. А то посажу в палату для Павликов Морозовых.
Таких «откровений» от врача государственного лечебного учреждения я никак не ожидал. И потому благоразумно замолчал в тряпочку. Но «псих», как я про себя назвал этого врача, вдруг сменил настроение и фальшиво замурлыкал под нос:
Смейся, паяц, над разбитой судьбо-о-о-ю
И рассмеялся.
А мне вдруг стало страшно.
Пришли два дюжих санитара, одетых в грязные халаты без пуговицс завязками сзади. (Как они их завязывали?). Взяли напряженно молчавшего Фоку Лукича под трясущиеся руки. Это молчание, как мне казалось, вот-вот разорвет на кусочки нашего доброго слободского доктора.
Отец!.. закричал Пашка.
Он подбежал к старику, упал перед на колени, обнял отцовские ноги. Санитар, как котенка, откинул худого Пашку в угол.
Фока Лукич обернулся, с мольбой посмотрел почему-то на меня:
Только не детский дом, сынок!.. Ты к Захаровым иди Я с бабушкой Иосифа, Дарьей Васильевной, обо всем договорился заранее. Захаровы тебя примут, а меня скоро выпишут
Примут и тут же выпишут чему-то улыбаясь, кивал мужик в драпе. Вы, Фока Лукич, главное не волнуйтесь В вашем теперешнем положении это смерти подобно.
Я не случайно в начале своего повествования назвал Пашку своим сводным братом. Он три года жил у нас в семье. (Пока отца не отпустили, слово «вылечили» он никогда не употреблял.). Его раскладушка стояла рядом со старой железной кроватью в моей комнате. Из мебелистол у окна, этажерка с книгами, три стула и деревянный диванчик с резной спинкой. Всё, начиная от самого сруба, «Захаровской крепи», как говорил мой батя, и до стульев, было сделано левой рукой Клима Ивановича, отца моего. Левойне значит «абы как». Правой руки у отца не былопустой рукав заткнут под ремень. Но далеко не каждый и правой так мог работать плотницким топориком, как отец одной левой. «Леворукий, повторял батя, это вам, ребята, не косорукий. Понимать надо».