Андрей ТереховДар
Зимним утром, когда нежнорозовые лучи рассвета погладили фронтон над Музеем изобразительных искусств города Леемстада, а ветерок с моря разбросал вдоль проспекта Ветеранов профсоюзные агитки, по булыжной лестнице музея поднялась девушка в белоснежном шерстяном платье (без кринолина, нечеловеческое спасибо прошлогодней моде). От ее лопаток взлетали к синемусинему небу два бронзовых подсвечника на три свечи каждый. В руках посетительница несла саквояж, который клонил ее вбок; черные волосы полоскались на ветру, и «цок» каблуков громко, звонко разносился по пустой улице. На миг девушка оглянулась, затем опустила саквояж и двумя руками потянула за дверную ручку. Лязгнул дверной замок, тяжело и натужно заскрипели петли. Полумрак музея жадно заглотил и девушку, и увесистый саквояж, и на проспект Ветеранов вернулась хозяйкатишина.
За те двадцать четыре минуты, пока солнечный свет выцветал из розоватого в огненнозолотой, а дымка сна уходила из морозного воздуха, широкая лестница музея втянула в себя еще тринадцать человек. Один из них отрастил в глубинах здания кепочку билетерас пунктирной белой полосой и сплошной краснойи вернулся. К нему набежала шумная очередь и потянулась через проспект Ветеранов на Медную набережную. Вскарабкалась на мост Семнадцати погибших генералов, повихляла между конными (чаще), паровыми (реже) и электрическими (в единственном экземпляре) экипажами и ушла на правый берег реки Леемы, где в вереницу сонных почитателей искусства пристроился Йонниберг. Он приподнял мятый котелок, огладил непокорные светлые вихры и честно отстоял положенные часы на солнце и холоде, чтобы к полудню сменить шесть талеров на зеленый билет с надписью «Зеркало. Необыкновенная экспозиция». Так, вытерпев легкое беспокойство, позывы к мочеиспусканию, а также голод, жажду и трескучий мороз, Йонниберг оказался в музее.
Как и большинство посетителей, Йонниберга не заинтересовали горшки первобытных народов, золотые саркофаги и разноцветные квадраты, которые современные художники гордо величали «ИССКУССТВОМ»он двинулся на голоса, к циклопической зале культуры северных народов. Ее панорамные окна открывали вид на залив, и там, далеко внизу, чадили дымом китобойные пароходы, и плыло над водой обескровленное зимнее солнце, в свете которогоуже здесь, напротив говорливой толпы, застыла девушка с подсвечниками. Йонниберг растерялся, засмотрелся и с запозданием заметил, что у ног ее, будто перед экспонатом, упокоилась белая табличка с черной надписью.
В САКВОЯЖЕ ЛЕЖАТ 29 ПРЕДМЕТОВ, КОТОРЫЕ МОЖНО ИСПОЛЬЗОВАТЬ НА МНЕ КАК ВАМ ПОЖЕЛАЕТСЯ. ЯТОЖЕ ПРЕДМЕТ. ВЫ МОЖЕТЕ ИСПОЛЬЗОВАТЬ МЕНЯ КАК ВАМ ПОЖЕЛАЕТСЯ С 10:00 ДО 14:00.
Несмотря на щедрое предложение, посетители держались на расстоянии. В этой разномастной толпе из рабочих и моряков, промышленников, людей искусства и праздношатающейся знати выделялся смуглолицый дылда. Он выглядел нездоровым и неизаинтересованымбудто принял приглашение, на которое не мог ответить отказом. И кофейный цвет лица, и зеленоголубая форма выдавали иностранца, так что Йонниберг перебирал в памяти гербы южных Республик. Риберия? Гольдштат? Бартал?
Да что вы все как дети малые! воскликнула тучная женщина слева. Она подошла к саквояжу, достала из него белую ленту и неуклюже стянула черные волосы девушки в хорошенький хвост. Посетители замолчали, только Йонниберг нервно засмеялся.
Вот! Вам пойдет такая прическа, дорогуша.
Девушка не отреагировала. Женщина победно оглядела толпу и удалилась. Шли минуты, никто не двигался, затем кашлянула маленькая девочка, зашуршал кружевами пожилой фабрикант. Йонниберг дернулся, было, вперед, но смутился. Все взгляды обратились в его сторону, он поморщился и почти прыгнул вперед.
Аа пользвольтес вас погладить?
Люди зашептались. Девушка молчала и смотрела в одну точку, как и статуи в нишах. В зеленых глазах отражались окна, умытые полуденным солнцем.
Йонниберг сглотнул, в замешательстве оглянулся на посетителей, на работника музеятот яростно закивали коснулся щеки девушки. Кончики вспотевших пальцев ощутили прохладную, шелковистую кожу. Обычную кожу. Йонниберг отдернул руку и, чувствуя странное возбуждение, наэлектризованность, скрылся в толпе. В конце концов он пришел сюда не за этим.
* * *
и я смотрела, как мою дочь падчерицу сажают на стул, с трудом говорила женщина, поднимают со стула, поднимают, переворачивают, и я терпела. Но когда этот боров снял с нее сапог и стал щупать лодыжку, я не выдержала. Это же музей. Там люди там дети а моя до падчерица с голой лодыжкой. Мало того, что нас пустили в университеты, дали нам право голосовать, мы теперь еще и лодыжки показываем все кому ни попадя? Это же не какойто балет.
Стефан запоздало кивнул. Он сидел на жестком стуле и смотрел в окно, где на фоне промозглосерого неба поскрипывал сломанный фонарь. Лицо горело под маской, седалище онемело. Шея затекла от неудобной позы, и Стефан с удовольствием повернулся бы к собеседнице, если бы именно этого и не избегал.
После всех допросов, осмотров и новых допросов, и новых осмотровон хотел одного: спать. Впасть в зимнюю спячку, в летаргический сон. Уснуть и не скоро проснуться. Может, сказывался возрастосенью на Кукушкин день Стефану пробило восемьдесят семь, а может, унылая погода, но чтото в организме шло наперекосяк. «Природа Погода»замелькали в голове рифмы. Стефан с детства ловил себя на них, но стихов не писал. Когдато он хотелодной хорошенькой девочке, да так и не собрался.
А, так что же вы сделали? опомнился Стефан и перебрал закрома памяти в поисках имени той девочки. Гретта или Эва? А может, Саския? В голове маячила фамилия ее отца, владельца городской станции вещания. Его знак тогда стоял на каждом громкоговорителесколь гордое, столь и нелепое «Кнапсен».
и тогда я сказала, чтобы она шла домой, действие обезболивающего кончалось, и слова женщины тяжелели, замедлялись. Она молчит. Я чудомчудом! сдержала себя и сказала ей надеть сапог обратно. Мужчина, этот боров, стал возмущаться, я дала ему пощечину, и нас вывели из музея.
Ну да. Ну да. И на том все, ушли?
Если бы! Я снова купила билет и вернулась. Думала я не знаю, что думала. Думала, что все будет нормально. Что этот боров был исключением. Конечно, стало только хуже.
Они помолчали. Чтото клокотало в горле женщины, когда она дышала. За окном нудно и тоскливо поскрипывал фонарь.
Ведь вот который раз слушаю об этой выставке, Стефан пожал плечами, а ума до сих пор не приложу: зачем это вашей падчерице?
Что?
Ну вот эта выставка, хехе.
Женщина с трудом набрала воздух.
Вы слышали о том, что она делала на китобойне?
Уж простите старика, но не припоминаю.
Сидела на китовых костях, отмывала их от крови и пела колыбельную.
О
Наверное, за этим и надо. Чтобы даже такой человек, как вы, о ней услышал и сказал: «О!..» А она бы только посмеялась. Ей только дай пошутить да похихикать.
Голос женщины потеплел, и Стефан задумался, что она подразумевала. Такой жепо возрасту? Воспитанию? Уму?
Герцогиня уже в курсе? спросила собеседница.
Ей отправили официальное письмо, но пока, тасказать, она не удостоила нас честью.
Родная мать, называется.
Все мы не без греха. Скажем, у пчел старые матки тоже плохо летают. Сидят среди воска и меда, а Стефан шлепнул себя по лбу и чудовищным усилием НЕ повернулся к женщине. А, к слову, подсвечники! Вот ведь зачем такой милой девушке эти оглобли на плечах, хехе?
Не знаю. Два года я терпела эти подсвечники, а теперь
Да? И как же она спалато?
Спала?
С оглоблями своими.
Она не спала. Бессонни
Голос женщины прервался, и она заскулилавидимо, от боли.
Пора мне и честь знать, Стефан поднялся и машинально отвернулся от окна. В последний момент он опомнился, поднял взгляд. Вы уж тут поправляйтесь, а я Стефан со стыдом сообразил, как неуместна эта фраза, и затараторил:
Вот ведь в конце, когда все началось, вы чтото, может, видели?
Женщина молчала. Стефан решил, что она потеряла сознание, и открыл дверь.
Холод Темнота с трудом проговорила женщина. И тихо. Я уже не кричала ктото читать стихи из ее книги, а потом Стало так тихо
Стефан уже расслабился, уже вышел разумом в коридоропередил собственное телои потому невольно оглянулся. Он забыл смотреть в окно, на стену или еще куда угодно, кроме больничной койки, и зрение услужливо сфокусировалось на немолодой женщине. Она лежала на больничной койкетак, как лежат тяжелобольные и умирающие, будто увязала, будто тонула, будто простыни и подушка прорастали сквозь нее. Волосы женщины отслаивались с кожей от черепа, а лицо, руки, шеювсе пожирала черная гниль. За время разговора заражение перекинулось на левый глаз, и женщина моргала им, словно ей чтото мешало. Стефан и сам заморгал, ощутив эту несуществующую соринку в своем глазу.
Больше ничего сказала через силу женщина. Извините Я не не в себе была
Стефан медленно кивнул своим мыслям, вышел и прикрыл дверь с табличкой «Палаты для зараженных». В коридоре стояла гнетущая тишина. Ворванки на стенах озаряли бледновасильковым светом двух санитаров, которые несли тело. На большом пальце трупа качалась, сверкала и брякала медная бирка: «Йонниберг Найбтройц».
Стефан с облегчением снял противогаз и вытер потное лицо. Он вспомнил молодчиков из магистрата: как у них так же сверкала медь на погонах, как чиновники орали и требовали «четкое, ясное» объяснение. Они повторяли и повторяли это, и перебивали друг другакаркали, будто стая воронят, будто Стефан оглох и отупел на склоне лет. Наверное, молодчики испугались. Наверное, на жироперерабатывающих фабриках и китобойных судах участились рабочие стачки, Наверное, Риберийская республика захватила новую зону китобойного промысла, когда тут, в столице, устроили эту выставку с сотнями жертв. Кто бы не испугался?
Стефан очнулся от мыслей и заметил, что у стены сидит врач. На его переднике блестели потеки черной жидкости.
Госпдин дознаватель, доктор улыбнулся. Взгляд у него осоловел, язык заплетался. Я, если пзволите, насчет вашего задания.
Задания?.. не понял Стефан и хитро улыбнулся в ответ. Какого же такого задания, молодой человек?
Ну если позволите, вы прсили говорить, когда на телах будут особые приметы. Вот сейчас была змея. Была змея. Клеймо змеи с двумя глвами. Если это поможет установить личность
Стефан сцепил руки за спиной и покачался с носка на пятку.
Змея. Змея Да, а скажитека, а заразился этой гадостью ктото новый? Из персонала? На улицах?
Врач покачал головой.
Только из музея, гсподин Зееман.
Если так, беда.
Врач в отчаянии махнул рукой.
Хуже. Сывротка из бычьей крови не помогает, Галицианский бльзам не помогает. Мы только и можем, что давать им душицу, чтобы заглушить боль.
* * *
Корделия подергала цепь, которой привязала девушку к стулу. «Предмет» выглядел устало и попрежнему не шевелился. На голове его косо сидела мужская шляпацилиндр, рукав белого платья, по низу которого бродили солнечные зайчики и взбиралась морская цепь, отрезали. Люди подходили и подходили, и гладили девушку, и втыкали перья в ее черные волосы, и жали ей руки, и от этого нескончаемого потока в зале сделалось так душно, что Корделия взмокла.
Вдруг из толпы выбежал солидный господин.
Все, что угодно? Ну на тебе, все, что угодно.
Он поднял стакан и вылил содержимое на голову девушки. В воздухе запахло спиртным, капли влаги в черных волосах и на лице девушки заискрились в золотистом свете из окна. У Корделии внутри похолодело.
Ну, мужчина зло улыбнулся. Нравится?
Девушка не отреагировала, только в ее фигуре появилось легкое напряжение.
Нравится? Я тебя спросил.
Корделия поморщилась, взглянула на часы и, поправив шляпную булавку, двинулась через людское болото. От некрасивой сцены сделалось гадко, и Корделия вернулась бы, если б не потратила на цепь столько сил. Она оглянуласьгрубиян говорил чтото девушке, и его тень накрыла глупышку. Корделия покачала головой, обогнула парочку модниц и услышала конец фразы:
что я вырвала у нее, хи, волосок.
Фу! Зачем? донесся ответ.
А ты зачем заставила ее встать на одну ногу?
Это хотя бы смешно. А вырывать у людей волосыкак минимум, не знаю невежливо!
Корделия остановилась. Под сердцем будто заледенело, и она снова оглянулась на «предмет». Его перетаскивали из угла в угол два господина во фраках. Они засмеялись, затем один взял из саквояжа розу и вложил в руку «предмета». Корделия с ознобом поняла, что мужчины изображают похороны. Она не выдержалабросилась к ним, опустилась на колениее темнофиолетовое платье зашуршало по мраморному полуи потянула цепь на себя.
Что вы делаете? спросил мужской голос. Корделия на миг остановилась, и вопрос повторили.
Корделия дернула головой и наклонилась к лицу девушки, по которому бродили полосы солнечного света.
Простите, velaho.
Девушка не ответила. Она не двигалась, не моргала, и только грудь слабо поднималась и опускалась в такт дыханию. Корделия сбросила витки цепи и сказала тихонечко:
Уходите отсюда быстрее, velaho.
Чтото изменилось в зеленых глазах, но «предмет» так и не пошевелился. Корделия вздохнула.
Пора. Пора. Корделия встала и пошла сквозь толпу, и тут увидела Йонниберга.
* * *
Два дня спустя, в убогом доме посреди портового района, Стефан открыл дверь на втором этаже. В комнате царил полумрак. Стефан зажег ворвань в переносной лампе и окунулся в него, будто в прохладные темные простыни.
Шкафы. Стол. Один стул. Снова шкафы. Казалось, все было на месте, и в то же время чегото не хватало. Стефан подошел к окну, которое выходило на кирпичные трубы жироперерабатывающего завода. Среди них плыла луна, и ее мерцание серебрило деревянный стол. Из центра его торчал нож, на краю свалили одежду. Тут же вздымала меч глиняная фигуркавоин с двумя факелами за плечами; и чашка сушила вино на донышке, и пахло кислятиной, и пожухлые розы свисали из недопитой бутылки. Когда Стефан протянул руку к цветам, бурые лепестки вздрогнули и осыпались с мягким шорохом.
Давно ли она у вас сняла комнату, госпожа Свенсон?
Я вам уже сказала.
Стефан лукаво улыбнулся, хотя внутренности скрутило: он заметил бордовые пятна вокруг ножа и на лезвии. На столешнице угадывались очертания тонкой кровавой ладони, и выходило, что девушка до остервенения играла в ножички сама с собой.
А, если так, уважьте старика еще раз, госпожа Свенсон. Будьте уж любезны.
Года два назад, нудным тоном ответила хозяйка из коридора. Пришла, улыбается, как проклятая, аж скулы сводит, и говорит: «Дайте мне комнату, милая женщина». Ну, я и дала. Может, таки обождете часдругой? При центральномто освещении виднее. Если бы не отключали еще
Стефан скривил губы. Он подумал, что женщина наверняка воровала ворвань из жироподающей трубы и сваливала все на «отключения». Половина города так делала, и а другая половина об этом зналагородская система снабжения, магистрат, департамент дознания, и все закрывали на это глаза. Людину что с них возьмешь? Они столетиями воровали, убивали и торговали собой, и варили некачественный алкоголь, и пили отвар душицы.
«Отвар Пожар»закружились в мыслях рифмы. Стефан мотнул головой и двинулся вдоль стены и книжных полок. На заголовках царил Север: «Закат и падение Северной империи», «Северные кочевые народы», «Налогооблажение у северных народов: от древних племен к Орде, от Ордыдо наших дней». Стефан провел по корешкам пальцами и вспомнил, что девушка окончила тривиум по истории северных искусств. Седьмая или восьмая женщина, которая получила высшее образование в Леемстаде, но не стала от этого и на талер счастливее.
Стефан двинулся дальше и обратил внимание на две свечи в нише стены. За ними, в глубине, окоченел портрет Герцогини Льда в молодости (ах, какая же она была красивая!), а под нимконверт. Стефан поцокал языком и, поставив лампу в нишу, вытянул письмо.
Судя по штемпелям, его доставили пару лет назад, но оно до сих пор дышало тяжелым ароматом духов.
В СООТВЕТСТВИИ С ВОЛЕЙ ЕЯ БЛАГОРОДИЯ НАПРАВЛЯЕМ ВАМ ИЗВЕЩЕНИЕ И ПРОСЬБУ БОЛЕЕ НЕ БЕСПОКОИТЬ ЕЕ ЗПТ НЕ ПРИНОСИТЬ ЕЙ ДЕНЕГ И НЕ РАСПРОСТРАНЯТЬ СЛУХИ О ВАШЕЙ ЗПТ ЯКОБЫ СУЩЕСТВУЮЩЕЙ ЗПТ РОДСТВЕННОЙ СВЯЗИ ТЧК ПОВТОРЯЕМ ЗПТ ВАС ВВЕЛИ В ЗАБЛУЖДЕНИЕ ТЧК ТАКЖЕ ЗПТ В СООТВЕТСТВИИ С ВОЛЕЙ ЕЯ БЛАГОРОДИЯ ЗПТ ВОЗВРАЩАЕМ ВАШИ ТРИСТА ШЕСТЬДЕСЯТ ТАЛЕРОВ ТЧК ПРИНОСИМ НАШИ ИЗВИНЕНИЯ ЗА ЭПИЗОД В ИМЕНИИ ТЧК ЛИЧНЫЙ ПОВАР ЕЯ БЛАГОРОДИЯ ЗПТ ЛИЧНЫЙ ДВОРЕЦКИЙ ЕЯ БЛАГОРОДИЯ ЗПТ ЛИЧНЫЙ КУЧЕР ЕЯ БЛАГОРОДИЯ ЗПТ ФРЕДРИК ЭГБЛАД