А между тем золотой осенний день подходил к концу. Напротив трех больших окон, на козлах, где висели засаленные коричневые кожаные ремни и блестящие сабли, играли красноватые отблески закатного осеннего солнца. Туда и смотрел еврей Натан Кристианполлер. Эти отблески казались ему знаком, что древний Бог еще жив. Он, еврей, знал, что солнце заходит на западе и каждый безоблачный день озаряет эти козлы, и все же в этот миг давно знакомый и естественный факт дарил ему утешение. Пускай сюда явился грозный Тарабас. Солнце Господне пока что заходило, как и каждый день до сих пор. Настало время прочитать вечернюю молитву, обернувшись лицом к востоку, то бишь именно к козлам, на которые сейчас смотрел Кристианполлер. Как он мог молиться? Шум еще нарастал. В этот миг все ужасы войны и множества оккупаций показались Кристианполлеру сущими пустяками по сравнению с вообще-то совершенно безобидным топотом и рыком мужчин вокруг Тарабаса. А тот, кстати единственный, сидел за своим столом. Откинувшись далеко назад, почти лежа, широко раскинув ноги в туго натянутых штанах и вытянув далеко перед собой ступни в блестящих сапогах. Время от времени его тянуло захлопать в ладоши, как не переставая хлопали остальные. На столе у него уже стояла добрая дюжина пустых стопок, и к ним добавлялись все новые, полные, принесенные, точно жертва, заботливыми руками стоящих вокруг офицеров. Кроме Тарабаса, уже полчаса никто не пил. Со своего места у стойки еврей Кристианполлер видел, когда пора было налить новую стопку. Собственно говоря, он неотрывно смотрел лишь на стол полковника Тарабаса, и ни шум, почти оглушавший его, ни всяческие заботы, его переполнявшие, не могли отвлечь его от самой важной заботы: желает ли грозный начальник еще выпить. Из бутылки, которую Кристианполлер заранее поставил на стол, Тарабас уже не наливал. Очевидно, ему больше нравилось, когда его обслуживали офицеры. Но вот, как показалось Кристианполлеру, им тоже стала овладевать усталость. По прикидкам трактирщика, он только что осушил шестнадцатую стопку. Великий Тарабас зевнул; Кристианполлер отчетливо разглядел. И это несомненное свидетельство человеческой слабости успокоило еврея.
Между тем вечерний отблеск солнца очень быстро покинул трактирный зал. Стало темно, чуть не в один миг. Внезапно послышался глухой звук падения. Федя лежал на спине, раскинув руки, гармошка умолкла, будто ее вдруг разорвали пополам.
Воды! крикнул кто-то.
Кристианполлер подбежал с ведром, которое всегда стояло наготове за стойкой, и выплеснул тяжелый, холодный поток в лицо Феде. Окружающие пристально наблюдали, скорее с любопытством, чем с ужасом, как Федя очнулся, фыркнул и, едва вернувшись к жизни, еще лежа, опять оглушительно захохотал вроде как новорожденный, приветствующий свет мира жалобным плачем. Тем временем окончательно стемнело.
Зажгите свет! крикнул Тарабас и встал.
Кристианполлер зажег сперва фонарь, всегда стоявший на стойке, а от него привычным жестом, с помощью свернутой бумажки, керосиновую лампу. Мутный желтоватый свет аккурат упал на Федю, который смеясь встал. Он отфыркивался, пыхтел, вода стекала с головы и плеч. Все молчали. Никто не шевелился.
Счет! неожиданно вскричал Тарабас.
Как давно еврей Кристианполлер не слыхал этого оклика! Кто крикнул «счет»?
Ваше высокоблагородие, ваше превосходительство, господин генерал, сказал Кристианполлер, прошу прощения, я не подсчитал
С завтрашнего дня будешь подсчитывать! сказал Тарабас. Предлагаю прогуляться, господа.
Все поспешно затянули ремни. С лязгом и топотом вышли наружу, в ночной городишко Коропту, толпой следом за Тарабасом, двинулись в сторону казармпосмотреть, как ведет себя в потемках рядовой состав нового полка.
XI
В последующие дни полковник Тарабас, грозный король Коропты, уже не чувствовал себя уютно в своем королевстве. Просыпаясь утром на широкой удобной кровати, предоставленной хозяином постоялого двора Кристианполлером, король Тарабас не помнил, что происходило вчера. А ожидание того, что произойдет сегодня, приводило его в еще большее замешательство. Ведь события, во множестве происходившие в эти дни вокруг полковника, дьявольские события, поистине приводили в замешательство. Дьявольские бумаги то и дело доставляли курьеры, прибывавшие из столицыпешком, на телегах, верхом и на старых армейских автомобилях. Тарабас не сомневался, что в новом его отечестве заправляет бумажный дьявол. Под его началом сидели в новой столице тысячи рьяных писарей, измышляя хитроумные планы погубить Тарабаса. Рыжие писари, может статься, рыжие евреи. Утром денщику надлежало одеть полковника, побрить и причесать. Надлежало обуть его в тяжелые, тесные сапоги: стоя возле кровати на коленках, то сгибать голову и тело меж расставленных ног полковника, то откидываться назад и с силой тянуть крепкими загорелыми руками поочередно за голенища и хвостики правого и левого сапога, потом подползать поближе и с силой стучать по каблукам и подметкам, чтобы нога Тарабаса наконец-то удобно расположилась в обувке. Казалось, все отвращение Тарабаса к новому дню, который грозно вставал за окном, собиралось в строптивых ногах. Чтобы вновь приучить их к земле, он несколько раз оглушительно топал по полу, при этом вскидывая вверх руки и зевая с долгим гулким криком, денщик же тем временем надевал на него портупею с кортиком и пистолетом. С видубудто надевают сбрую на королевского коня. В этот самый миг еврей Кристианполлер, который с рассвета подслушивал под дверью, спешил в бесшумных тапках за стойку заваривать чай. А когда полковник спускался в зал, Кристианполлер громко выкрикивал «доброе утро», словно здоровался со всем городом. В этом приветствии как бы звучала вся огромная радость еврея наконец-то вновь увидеть важного постояльца. «Доброе утро, жид!»отвечал грозный Тарабас. Ему было приятно, громовой возглас Кристианполлера, собственно, по-настоящему будил его, подтверждая, что он еще могущественнее наступающего дня, сколько новых бумаг тот ни принесет. Жадно, огромными глотками он выпивал обжигающий чай, вставал и, козырнув, громыхал в казарму. Все, кто попадался ему по дороге, шарахались в сторону и глубоко кланялись. Но он ни на кого не смотрел.
Новая беда поджидала его в канцелярии. Он был человек образованный, даже в институте учился. Когда-то, много лет назад, понимал сложнейшие формулы, сдавал экзамены. Ах, Тарабас был далеко не дурак! Однако теперь он призвал на помощь двух капитанов; четверо писарей под началом сведущего унтер-офицера сидели и переписывали (тоже как сущие дьяволы). Все вместе они еще больше запутывали несчетные указы, поступавшие из столицы, запутывали запросы, никоим образом не решали многочисленные загадки, сгущали туман, словно бы поднимавшийся из бумаг, являлись к Тарабасу с бестолковыми отчетами, спрашивали, надо ли делать то и это, и если он велел оставить его в покое, исчезали, как привидения, словно сквозь землю проваливались, оставляли его наедине с муками ответственности! Ах, как же он, могущественный Тарабас, тосковал по войне! Собранные где попало люди, из которых состоял его новый полк, не чета его старым солдатам. Они пришли к Тарабасу по одной-единственной причинес голодухи. Каждый день ему докладывали о дезертирах. Каждый день, посещая учебный плац, он замечал новые дыры в шеренгах. Упражнялись лениво, сонно. Мало того, кое-кто из офицеров понятия не имел о ротной строевой подготовке. Сущий кошмар для такого, как Тарабас! Положиться он мог только на немногих ветеранов, которых привел с собой в Коропту. Остальные, правда, по-прежнему боялись его, но он уже чувствовал, что этот страх способен породить и предательство, и коварное убийство из-за угла. Подчинялись ли они еще его приказам? Их просто принимали к сведению, не прекословя. Он бы предпочел бунт.
И Тарабас вспоминал злополучное воскресенье, когда перед ним впервые явился рыжий незнакомец, с которого и начались большие беды. Временами его наполняла лютая ненависть к подчиненным, какой он никогда не испытывал к врагу. И вечером, когда был уверен, что все они, его недруги, давно спят, он вставал из-за мирного трактирного стола, покидал, не прощаясь, компанию пирующих сотоварищей и с жаждой мести в сердце большими шагами спешил в казармы. Проверял караулы, приказывал открыть спальни, срывал одеяла с голых тел спящих, обыскивал постели и тюфяки, ранцы и узлы, карманы и подушки, инспектировал уборную, грозил расстрелять того и другого, спрашивал о военных пропусках, о бумагах, о боях, в которых участвовал тот или другой, внезапно мягчал, был чуть ли не готов извиниться, однако потом его вновь охватывал гнев на себя самого, сменявшийся печалью и состраданием. Глубоко пристыженный, но пряча стыд под лязгающим устрашением, он топал прочь (а с каким удовольствием шел бы без шума), на постоялый двор.
До сих пор он не получил ни денежное содержание для рядового состава, ни жалованье для себя и своих офицеров. Ветераны воровали и грабили, по привычке забирая то, что приглянулось, в домах и усадьбах. Памятуя о порядках, действовавших в оккупированных областях, он приказал населению до поры до времени ежедневно поставлять провизию для полка. Ровно в четыре часа жители Коропты с корзинами и узлами стояли во дворе казармы. За мясо, яйца, масло и сыр они получали так называемые квитанции, крохотные расписочки. Остатки и обрывки старой пожелтевшей канцелярской бумаги, исписанные неуклюжей рукой фельдфебеля Концева, подписанные Тарабасомодной размашистой буквой Т. Как гласило объявление Тарабаса, которое трое его людей под громкую дробь барабанов обнародовали в Коропте, в свое время эти квитанции будут оплачены. Барабанщикам никто не поверил. Как часто во время войны короптинцы слыхали барабанную дробь! И все же со страху они по-прежнему несли в казармы излишки имевшейся или купленной провизии, даже самые бедные кое-что приносиличуток смальца, ломоть хлеба, картошку, сахарную свеклу, редьку и печеные яблоки.
Ненасытных офицеров кормил еврей Кристианполлер. Древний, готовый помочь и жестокий Бог каждый новый день дарил еврею Кристианполлеру новый подарок. Из деревушки Хупки приехал добрый свояк Лейб с половиной быка. А на следующий день нежданно-негаданно явился живодер Куропкин в надежде выменять краденую свинью на литр шнапса. И надежда его оказалась не напрасна. Кристианполлер дал ему целых два литра. За это Куропкин самолично зарезал свинью и изжарил ее, разложив во дворе костер. Деньгами до сих пор платил только грозный Тарабас. От остальных Кристианполлер даже квитанций не получал. Но много ли значили новые, в спешке напечатанные бумажные деньги нового государства? Обменяют ли их при жизни Кристианполлера на чистое золото? Чистое золото, пять метровой длины свертков из золотых десятирублевиков, хранил Кристианполлер во втором этаже своего погреба. И уже готовился к тому дню, когда из-за ненасытности ненавистных постояльцев ему придется пойти в погреб и почать один из свертков. Но он молился, чтобы такой день наступил еще очень нескоро.
Тарабас уже послал в столицу депешу, что денег нет и, если их не будет, можно ожидать беспорядков и мятежа. В один из следующих дней в Коропту прибыл элегантный лейтенант в новом мундире новой армии, как раз когда полковник Тарабас уже выпивал в компании сотоварищей. Лейтенант доложил, что завтра в гарнизон прибудет с инспекцией его превосходительство генерал Лакубайт. Тарабас встал.
А деньги генерал привезет? спросил он.
Разумеется! ответил лейтенант.
Тогда садись и пей! приказал Тарабас.
Лейтенант послушно сел. Пил он очень мало. Он был адъютантом генерала-трезвенника.
XII
Наутро прибыл генерал Лакубайт. Тарабас встречал его на вокзале. К своему изумлению, полковник Тарабас увидел хилого, маленького человечка; надо сказать, Тарабас был не просто изумлен, а ошеломлен ничтожностью генерала. Ему показалось, что хилая фигура его превосходительства не сулит его собственной, весьма крепкой, ничего хорошего. Еще с подножки вагона генерал протянул ему руку. Но как бы не для пожатия, а скорее чтобы опереться на мощную руку Тарабаса и сойти на перрон. Сухонькую, хрупкую ручонку генерала Тарабас на миг ощутил в своей мощной ладони как теплую, беспомощную пичужку. Полковник Тарабас был готов к приему одного из тех генералов, каких видел во множестве: большей частью внушительных, молодцеватых мужчин, бородатых или хотя бы усатых, с устремленным вперед солдатским взглядом, с жесткими руками и твердой походкой. Тарабас приготовился встретить именно такого генерала. Лакубайт же явно был одним из самых странных генералов на свете. Гладковыбритое, желтое, кислое личико, похожее на диковинный, лежалый, сморщенный плод, вырастало из высокого, широкого, багрово-красного воротника и пряталось в тени огромного черного козырька, каковым была украшена серая, в золотых галунах, фуражка, словно исключительно затем, чтобы уберечь старую головенку от дальнейшего увядания. Тонкие ноги Лакубайта тонули в высоких сапогах, которые походили на обычные крестьянские и не имели шпор. Просторный френч болтался на тощих ребрах его превосходительства. Словом, не генерал, а пугало огородное
Столь жалкую наружность Тарабас счел особо коварной уловкой. Он любил таких, как он сам. Любил свои копии. Очень глубоко, на самом дне его сердца, еще дремало, но временами бормотало сквозь сон и предупреждало предчувствие, что могущественного Тарабаса однажды ждет решающая, судьбоносная встреча с одним из многих хиленьких людишек, что шныряют по этой земле, ненужные, хитрые и ни к чему толком не годные. Когда стал рядом с генералом, чтобы сопровождать его к выходу, полковник Тарабас заметил, что Лакубайт достает ему только до локтя, и из вежливости и субординации почел необходимым сделаться поменьшепо возможности согнуть спину, укоротить широкий шаг, приглушить голос. Его шпоры звенели. А сапоги генерала ступали бесшумно.
Дорогой мой! сказал генерал очень тихим голосом.
Тарабас согнулся еще ниже, чтобы лучше слышать.
Дорогой мой, сказал генерал Лакубайт, благодарю вас за прием. Я много о вас наслышан. И давно знаю вас, по рассказам. Рад вас видеть!
Разве генералы так говорят? Тарабас не нашелся с ответом.
По дороге, когда они сидели в машинемашина принадлежала Кристианполлеру, за рулем сидел один из людей Тарабаса, генерал Лакубайт не сказал вообще ни слова. Съежившись, точно маленький ребенок, он сидел подле Тарабаса, шустрые темные глазенки скользили по окружающему ландшафту. Это было видно, когда он снимал большущую, в золотых галунах, фуражку (раз-другой он снимал ее по дороге, хотя было отнюдь не жарко). Тарабас несколько раз пытался завести разговор. Но, едва открыв рот, испытывал ощущение, будто генерал Лакубайт находится во многих милях от него. Дурные предчувствия обуревали сердце могущественного Тарабаса, темные предчувствия! Когда они добрались до городка и справа и слева на деревянных тротуарах их с привычным подобострастием приветствовали короптинцы, генерал Лакубайт принялся расточать во все стороны улыбки и отвечать на приветствия, положив фуражку на колени и обнажив голый желтоватый череп. Узкие губы открылись, демонстрируя отсутствие зубов. Теперь Тарабас окончательно уверился: этот Лакубайтсамый главный из бумажных дьяволов.
Они остановились у постоялого двора Кристианполлера, и генерал, не обращая внимания на Тарабаса, проворно выскочил из автомобиля. Трактирщику он приветливо кивнул, поспешно надел фуражку и чуть не бегом поспешил в дом. Заказал чаю и крутое яйцо. А Тарабас не притронулся к шнапсу, который Кристианполлер, как обычно не спрашивая, поставил перед ним. Генерал осторожно постучал яйцом о край блюдца, меж тем как вошел элегантный лейтенант, его адъютант, и стал возле стола.
Садитесь, пробормотал генерал и костлявым указательным пальцем очистил яйцо.
После того как в полной тишине яйцо было съедено, а чай выпит, генерал Лакубайт сказал:
Давайте-ка теперь поглядим на полк!
Полковник Тарабас, разумеется, все подготовил. С раннего утра полк ждал генерала перед казармами. В помещениях рядового состава тоже царил полный порядок. Тем не менее полковник Тарабас сказал:
Я не поручусь за все. Мы не получали ни денежного содержания, ни обмундирования, казармы и те никуда не годились, когда я сюда прибыл. И ответственность за каждого в полку я нести не могу. Многие дезертировали. Тут всякого сброда хватает.
Сперва выпейте свой шнапс, сказал генерал.
Тарабас выпил.
Вы тоже! сказал генерал лейтенанту. Потом добавил:Два ящика с деньгами доставят еще сегодня. Таким образом, главные трудности будут устранены. Это двухмесячное жалованье для офицеров и содержание для рядового состава за шесть декад. Излишек пойдет в оплату пива и шнапса. Добрый настройсамое важное. Вам это известно, полковник Тарабас.
Да, полковнику Тарабасу это известно.
Не говоря ни слова, они сели в автомобиль и покатили к казармам. Быстрыми мелкими шажками генерал Лакубайт просеменил вдоль шеренг сформированного полка. И часто, видимо по привычке, снимал фуражку. Без фуражки, с непокрытой головенкой, он едва доставал до прикладов вскинутых на плечо винтовок, а его шустрые глазенки наверняка обозревали только ремни да сапоги солдат. Солдаты, как положено, поворачивали голову, но их глаза смотрели в пространство высоко над головой Лакубайта. Правда, временами генерал неожиданно и резко вскидывал голову, останавливался, шустрые глаза цепенели и впивались в лицо, в грудь, в портупею какого-нибудь солдата или офицера.