Заинтригованный сим рассказом, Кукушкин потянул отшлифованную тысячами рук просителей никелированную ручку массивной дубовой двери и вошёл в здание. То, что предстало его взору, мягко говоря, впечатляло: холл вестибюля блистал каррарским мрамором, в центре журчал декоративный фонтанчик, а надо всей этой роскошью сияла солнцем в миллион свечей люстра богемского хрусталя. Валерий Степанович ахнул. Поднял взгляд выше и обомлел: взору учёного представилась масштабная, невероятно реалистичная, хотя и немного странная фреска: в центре свода на лазурном фоне парил, как догадался воцерковлённый Кукушкин, апостол Пётр, отверзающий врата Рая и почему-то подозрительно смахивающий на главу правительства Мишуткина. Чуть ближе к центру сквозь лёгкое облачко угадывался лик самого Создателя, как две капли воды похожего на Кнутина, зорко следящего за происходящим. А вот те, для кого апостол Пётр любезно открывал «лучшую жизнь», остались Кукушкиным неопознанными. Это были трое каких-то грязных, рыдающих биндюжников в рваных одеждах. У одного из них в худой как трость руке был зажат штангенциркуль, у другого тощее пёрышко для письма, а у третьего самого болезного на вид, в очочках и с пейсиками клавиатура под мышкой. Изумлённо таращился на диковинную роспись Валерий Степанович. Он тщетно пытался понять, какой библейский сюжет положен в её основу и что всё это значит.
Нравится? спросил вдруг чей-то булькающий голос.
Кукушкин подпрыгнул от неожиданности. Перед ним стоял пожилой охранник с бейджиком «Григорий». Он тоже поглядывал на потолок и елейно улыбался.
Красиво, согласился Валерий Степанович. А художник кто?
Да богомаз один из Мурома. Старообрядец странствующий. Иннокентием Хлюпиным звать, сказал Григорий и, помолчав, добавил шёпотом: Блаженный какой-то. Ходит по Руси и храмы за хлеб расписывает. «Деньги, говорит, зло». Во как!
Откуда же он взялся, Хлюпин этот?
Так он лет пять назад приехал Москву посмотреть. Представляете, ни разу в Москве не был! Мы как раз ремонт начинали, а этот мимо проходил. Зашёл и говорит: «Чую, место намоленное, хорошее». Энергетика тут, говорит, благая! Хотите, говорит, потолок вам распишу библейской тематикой? Я, говорит, иконописец, свет людям несу так и сказал, ага Ну, бригадир спросил: «Сколько берёшь за квадрат?» А этот смеётся: не рублём, говорит, единым Так что взяли мы этого чудика с радостью. А чего? Пусть малюет, жалко, что ли! Вон красота какая! и Григорий, восторженно улыбаясь, снова задрал голову к потолку, ткнув в Кукушкина острым кадыком.
Валерий Степанович ещё раз взглянул на творение муромского гения:
Простите, а что это за часть Писания, что-то я в толк не возьму?..
Он как-то объяснял, что вот эти трое в лохмотьях, охранник указал корявым пальцем на нищих у врат Рая, символ нашей, так сказать, хе-хе, интеллигенции: с линейкой который учёный, с пером поэт, а жид ой, извините еврей в смысле программист или что-то в этом роде, не помню То есть идея какая? Если верен отечеству и царю то есть президенту ну, там служишь исправно, по Болотным не шляешься, во всех грехах покаялся, будь уверен: и тебе в Раю место уготовано
Кем? Кнутиным? ехидно полюбопытствовал Кукушкин.
Ну, вы же понимаете, это как её?.. мент ментафора
Метафора, поправил Кукушкин.
Во-во! Она самая!
Метафора чего? не отставал Валерий Степанович.
Власти, чего ж ещё!
Извините, вы в Бога верите?
А как же! ощерился охранник. Как все, так и я.
У Валерия Степановича не было слов
Вы, если я правильно понял, к Простантину Витольдовичу? наконец спросил Григорий.
Именно. Моя фамилия Кукушкин. Я из Ленинска. Вам должны были звонить
Мне? испугался Григорий.
Ну, не конкретно вам, а вашему руководству
Ах, руководству! облегчённо рассмеялся Григорий. Ну да, ну да Только это вам к заму Дорофеева надо обратиться. Думаю, он в курсе. Идёмте.
И Григорий повёл Кукушкина на второй этаж. Путь учёного пролегал по мягким, как мох, коврам, щедро устилавшим просторный холл и мраморную лестницу на второй этаж. Беззвучно ступая по персидским цветам, профессор то и дело крутил головой, чтобы полюбоваться пейзажами средней полосы, украшавшими коридор второго этажа по обе стороны. «Галерея», подумал Кукушкин.
Валерий Степанович ещё раз взглянул на творение муромского гения:
Простите, а что это за часть Писания, что-то я в толк не возьму?..
Он как-то объяснял, что вот эти трое в лохмотьях, охранник указал корявым пальцем на нищих у врат Рая, символ нашей, так сказать, хе-хе, интеллигенции: с линейкой который учёный, с пером поэт, а жид ой, извините еврей в смысле программист или что-то в этом роде, не помню То есть идея какая? Если верен отечеству и царю то есть президенту ну, там служишь исправно, по Болотным не шляешься, во всех грехах покаялся, будь уверен: и тебе в Раю место уготовано
Кем? Кнутиным? ехидно полюбопытствовал Кукушкин.
Ну, вы же понимаете, это как её?.. мент ментафора
Метафора, поправил Кукушкин.
Во-во! Она самая!
Метафора чего? не отставал Валерий Степанович.
Власти, чего ж ещё!
Извините, вы в Бога верите?
А как же! ощерился охранник. Как все, так и я.
У Валерия Степановича не было слов
Вы, если я правильно понял, к Простантину Витольдовичу? наконец спросил Григорий.
Именно. Моя фамилия Кукушкин. Я из Ленинска. Вам должны были звонить
Мне? испугался Григорий.
Ну, не конкретно вам, а вашему руководству
Ах, руководству! облегчённо рассмеялся Григорий. Ну да, ну да Только это вам к заму Дорофеева надо обратиться. Думаю, он в курсе. Идёмте.
И Григорий повёл Кукушкина на второй этаж. Путь учёного пролегал по мягким, как мох, коврам, щедро устилавшим просторный холл и мраморную лестницу на второй этаж. Беззвучно ступая по персидским цветам, профессор то и дело крутил головой, чтобы полюбоваться пейзажами средней полосы, украшавшими коридор второго этажа по обе стороны. «Галерея», подумал Кукушкин.
Григорий остановился перед дверью с табличкой «Миркин Егор Иоаннович. Замдиректора фонда по работе с общественностью». Охранник постучал и, не дождавшись ответа, деликатно просунул голову в образовавшуюся щель.
Утро доброе, Егор Иоаныч. Тут к вам человек из Ленинска. Учёный. Говорит звонили.
Ах да, запускай! донеслось из кабинета.
Григорий вежливо отошёл в сторонку, пропуская Валерия Степановича. Профессор вошёл в кабинет, обстановка которого была довольно спартанской. В правом углу старый обшарпанный сейф, в левом потёртая шинель на вешалке. Перед окном большой старинный стол в вензелях; на нём кнопочный телефон, перекидной календарик с какими-то каракулями, пара карандашей да мутный гранёный стакан. На стене у окна портрет президента и увядшее чёрно-белое фото Николая Второго. Замыкала сей «святой треугольник» нижняя его вершина в лице хозяина кабинета Миркина, в этом деловом костюме цвета мокрого асфальта больше походящего на предпринимателя средней руки, нежели на человека, занимающегося благотворительностью.
Егор Иоаннович был полноватым человеком с одутловатым землисто-желтоватым лицом почечника, свинцовым взглядом внимательных глаз, с жидкими седыми волосами и мелкими усиками на белогвардейский манер. Тонкие сухие губы говорили о расчётливости и некотором хладнокровии, прямая осанка и эта шинель на вешалке выдавали в нём бывшего военного. Егор Иоаннович нежно поглаживал своей сытой, холёной рукой дремлющего прямо на столе мейн-куна. Пальцы хозяина кабинета тонули в шерсти кота. На безымянном богато поблёскивала массивная печатка с инициалами. «Как у таксиста», заметил про себя профессор. Увидев Кукушкина, Миркин тускло улыбнулся. Взгляд его при этом оставался таким же твёрдым и немигающим.
Здавствуйте, пофессо»! приветствовал гостя Егор Иоаннович. Миркин, оказывается, немного картавил. Начальство педупедило о вашем пиезде. Писаживайтесь.
Кукушкин улыбнулся и пожал руку Миркину.
Чай, кофе? предложил радушный хозяин.
Нет, благодарю.
Может, чего покепче? подмигнул Егор Иоаннович.
Спасибо, я не пью.
А что так? Седце?
Нет, просто не пью.
Ну а я, с вашего позволения и Миркин, аккуратно переложив спящего кота на подоконник, распахнул сейф, достал оттуда единственное его содержимое в виде бутылки виски, мощно дунул в стакан и ловким отработанным движением плеснул граммов сто светло-жёлтого огня. Лихо опрокинул, выдохнул и расцвёл, примешав к бледной охре лица немного алого. Свинец в глазах подёрнулся теплотой.