Одержимость
1.
Этого не было, не было, не было!!! Я все придумала, мне все приснилось! Как тогда, когда он И я не могу этого объяснить! Как же так, почему? Это все произошло не со мной, не со мной, не со мной!!! Я ничего не помню, я ничего не понимаю!
Тогда почему я в больнице? Почему моя челюсть сломана? Почему? За что? За что?!!!!
Я начинаю дико кричать, произнося нечленораздельные звуки, хотя любое движение доставляет мне боль. Боль в лице и там. Но лучше боль, чем воспоминания. Его лицо. Его страшные глаза, его чужие, жестокие руки, его кулаки! И его предательство
Мои волосы, черные и кудрявые, разметались по белой больничной наволочке. В палате пахнет хлоркой, и, немного, дождем. Наверное, так пахнет горе. Вокруг густая липкая темнота. Я совершенно ничего не вижу. Но мне этого мало. Я хочу потерять сознание. Я хочу не помнить, я хочу не верить. Я слышу шаги в коридоре, в палату врывается ночная медсестра.
Чего разоралась? начинает она ругать меня из темноты.
Вколите мне что-нибудь, хнычу я жалобно. Я противна самой себе.
Что, очень болит? неожиданно сочувственно спрашивает ночная гостья, обезболивающего чуток хочешь?
Нет, убейте меня, отвечаю я сиплым голосом, я просто хочу умереть
2.
Я снова, снова попала в историю. Я сама во всем виновата, сама. Так я повторяю себе каждое утро, просыпаясь в больнице. Вид слабых серых солнечных лучей, проникавших через пыльные окна палаты, заставляет меня снова и снова видеть себя. И это доставляет мне страдания. А что я еще хотела? Мою испорченность, мою порочность видно невооруженным глазом. Кого я хотела обмануть? Его? Или себя? Мне больше не удастся никого уличить в этом, мне больше никто никогда не поверит! Я уже пыталась свалить свою греховность на другого, близкого мне человека. Я уже придумывала обвинения, чтобы обелить себя И мне никого не удалось провести. Я жалкая, похабная и бесстыжая Так мне и надо!
Мой любимый! Надеюсь, его не нашли. Иначе бы он всем рассказал, какая я порочная, испорченная. Я слышу стук в дверь, но мне не хочется никого видеть. Я лежу на больничной койке, отвернувшись к стене и даже не плачу. И не сплю. Только слышу несчастные шаги своей матери, и зажмуриваюсь еще сильнее. Мне так стыдно, что я не могу посмотреть на нее.
Кто это сделал, Танюша? устало спрашивает она, отец должен знать.
Я молчу, но дышу тяжело и прерывисто. Молча кусаю губы, чтобы не заорать. Я хочу, чтобы она ушла, и не смотрела на меня так сочувственно. Я лежу к ней спиной, но ее снисходительный взгляд, привычный мне и знакомый, просто невыносим. Он прожигает мне спину. Уйди! Уйди! Я кричу это мысленно, вслух не позволяя себе произнести не звука. Только судорожно сжимаю пальцами простыню.
Просто я снова влипла в историю. И нет мне прощения. С такими, как я, всегда происходят грязные вещи! Нет выхода. Нет утешения. Моя вина давит на меня железобетонной тяжестью. Я никогда не стану нормальной. Возможно, из-за меня снова пострадает другой человек. Как тогда
3.
В общем, мою порочность не чем было объяснить, кроме наследственности. Мать моего отца была падшей женщиной. А я, будучи очень похожей на нее внешне, стала демонстрировать неприличное поведение с самого детства. Юбки я любила короткие, платья открытые. Интересовалась взрослой жизнью. Даже обсуждала с девчонками в классе, когда вырастает грудь, и как правильно целоваться! Отец следил за мной особенно тщательно. И мать была уже предупреждена. Ведь она знала мою бабушку по отцу лично!
«Блядь!» говорил мой папа про нее. И мне было стыдно, что я так на нее похожа. Родители мои порядочные люди. Они старались, как могли, воспитать во мне сдержанность. Но гены взяли свое. Я забеременела в тринадцать! Было много слез, аборт, больница, сожаления и обвинения. И беседы! Ничего не помогало. Я не могла назвать отца ребенка. Я не могла ничего сказать. Ведь я даже не помню, как все произошло! Странный факт половой акт остался вне моей памяти.
«Блядует по накатаной!» сказал отец, густые седые брови его приподнялись презрительно, ледяные глаза смотрели с отвращением. Он ждал этого и ни капли не удивился. Мать замаливала грехи. Ее церковный платок висел в прихожей на гвоздике. Она носила траурный черный платок, будто кого-то похоронила. Черный дешевый платок на гвоздике вечное напоминание о моей одержимости.
А я резала вены. Ни разу не получила полноценного кровотечения, появлялась лишь тонкая полоса на белой коже, и пара жалких капель моей отравленной крови. Наверно, у падших женщин, особо сильный инстинкт самосохранения. Суицид не удался.
Стены в моей комнате были оклеены чудесными обоями синими, с изображением целующихся серых голубей! Но, после того, как я совершила «это», отец замазал голубей белой краской! Но в углу, под самым потолком, остался фрагмент картинки. Только клюв и два глаза. Два птичьих глаза, смотревших на меня укоризненно. Ведь их похоронили под краской из-за меня!
После нескольких месяцев расспросов об отце моего абортированного ребенка, я сдалась. Мама упорствовала в этом. Но я не могла вспомнить ничего адекватного! Только одно знала я то, что снилось мне в кошмарах. Отчего я не могла спать, есть, разговаривать. Это вводило меня в оцепенение. Это заставляло меня испытывать ужас днями и, особенно, ночами Это сводило меня с ума. И я рассказала маме. Оказалось, что я хуже, чем просто проститутка. Я тварь и лгунья
Меня хотели отдать в интернат. И это было ужасней самых чудовищных моих страхов и фантазий. Я не просто забыла, с кем спала, я еще и Мне пришлось просить прощения на коленях, клясться, обещать, что вспомню. Ссадины на стертых коленях, от ползания и унижения, долго болели. Но я не вспомнила. Я не знаю, кто был со мной! Может, их было несколько? Может, весь класс? А, может, и бомж из соседнего двора? То, что было в моей голове, нисколько не отвечало действительности.
Я подозревала всех, с кем общалась и виделась. В школе я перестала разговаривать с другими детьми. Ведь в каждом мальчишке мне виделся мой неудачливый любовник, а каждая девчонка казалась осведомленной о том, что произошло. Скоро надо мной начали смеяться и за спиной, и в глаза.
Каждый день я пробиралась между деревянных парт к своей, самой дальней. Меня сопровождал гул насмешек, а презрительные издевательские лица одноклассников сливались в одну огромную ехидную ухмылку. Я не смела поднять глаза!
Сомнений не оставалось все знают, кто переспал со мной. Все, кроме меня! Я плакала, и молчала. Я не могла себе позволить узнать. Правда могла быть чудовищной!
Но скоро родители нашли выход. Меня стали запирать дома, чтобы ничего не случилось. И я постепенно успокаивалась. Моя комната казалась мне убежищем: белые стены, коричневый маленький стол, книжная полка, старый вытертый ковер Ничего лишнего. Статуэтки, альбомы, игрушки были изгнаны, безжалостно выкинуты отцом. Ведь они меня развращали. Однажды, когда я делала уроки, старательно склонившись над учебником, я услышала воркование. Голубь прилетел на мой подоконник! Я заметалась по квартире. Принесла из кухни немного пшена и высыпала через форточку. Он не съел ни одного зерна. Потоптавшись немного, голубь улетел. Наверное, потому что я была предателем
А после девятого класса из школы я ушла. Я поступила в колледж и там, хоть и с трудом, я смогла заговорить со своими ровесниками. Но только с девочками. При моей порочности, разговор с парнями неизбежно должен был привести их в постель со мной. Поэтому я получила нелицеприятную кличку за отказ от общения с мужским полом. Нет, не Дева Мария, а просто Лесбиянка.
4.
Несколько лет одиночества не прошли для меня просто так. Они, конечно же, оставили глубокий след в душе. Я его ощущала, как невидимый шрам на коже, как некую неуловимую ущербность. Походка моя стала неуклюжей, как будто я с трудом передвигаю ноги. И во всем образе моем сквозила какая-то неловкость. Каждый день, каждую минуту я чувствовала огромную вину за свою одержимость, за предательство, за боль, которую доставила своим родителям. О своём не рождённом ребенке я не думала вовсе это был тошнотворный плод, доказательство моего падения и моей испорченности.
К концу обучения в колледже я стала изгоем, одиночкой, неисправимым синим чулком. Мои серые одежды, старые кеды, уродливые очки, затянутые в тугую косу волосы, и вечно срывающийся извиняющийся голос не вызывали желания общаться со мной. Если бы они только знали, что творится у меня в душе, у меня в голове!
Мой страшный мир был внутри отчаяние, безысходность, вина и беспомощность Я извинялась за все: за то, что имею отдельную комнату, за то, что родители кормят и обеспечивают меня, и платят за обучение, и заботятся обо мне, и терпят меня. Я стыдилась себя и извинялась за то, что живу
На выпускной вечер я не попала. Туда нельзя было прийти в джинсах и кедах, а в платье я себя чувствовала просто голой. Мне казалось, все поймут, какая я низкая проститутка, если увидят меня в женственной одежде. Особенно, если я распущу свои густые волнистые волосы, сниму очки Но мама настаивала, чтобы я получила диплом, как и все, на банкете. Платье мне купили глухое и черное, закрывавшее большую часть моего тела.
Я с интересом разглядывала себя в зеркало крутой изгиб бедер, полная грудь, длинные прямые ноги Как красиво! Какой я могла быть счастливой, если бы не была моральным уродом! Какая жуткая ирония судьбы: будучи душевным инвалидом, испорченной порочной лгуньей внутри, снаружи я была красавицей Я одела туфли на каблуках, распустила волосы, прошлась по коридору, копируя походку манекенщиц, круто развернулась и застыла перед зеркалом, уперев одну руку в бок, а другую закинув за голову.
Репетируешь? услышала я насмешливый голос отца. Он наблюдал за мной в приоткрытую дверь из родительской спальни. Мне стало стыдно за то, что рассматриваю себя.
Папа, я перед глазами у меня все плыло. Я не могла произнести ни слова от смущения и страха, а еще от отвращения к себе. Отец наблюдал за мной с интересом, пристально вглядывался в мое лицо, как будто выискивая там признаки и показатели «того самого», что он ненавидел.
Накануне выпускного вечера мне стало дурно. От страха меня трясло, я не могла ни есть, ни спать. К утру, после нервной бессонной ночи, я выглядела очень плохо. Лицо стало землистым, руки мои тряслись, и я перевернула чашку с утренним чаем.
Так не пойдет, сказал отец, нужно вызывать скорую. Старый телефон стоял на тумбочке в прихожей. Пять шагов. До него было всего пять отцовских шагов И он уже повернулся, намереваясь пройти к телефону.