В глаза бросился заголовок: «ВРАГ СРЕДИ НАС»
Я даже успела прочитать начало статьи: «Не доверяйте Амелии Визарт, приёмной дочери Отца Рождество. Она мечтает разрушить Эльфхельм, и сломанные сани всего лишь первый звоночек» прежде чем газета сорвалась и полетела прочь, хлопая страницами, как сбившаяся с пути птица.
О нет, ахнула Нуш. Амелия, послушай
Я не враг, тихо сказала я. И не хочу уничтожить Эльфхельм. Я не специально сломала сани. Это был несчастный случай.
Знаю, Амелия, участливо откликнулась Нуш. И любой эльф, в чьём сердце есть доброта, это понимает.
Но ты только что сказала, что эльфы куда охотнее будут читать «Снежную правду», чем «Ежеснежник». Сотни эльфов прочитают о том, что мне нельзя доверять Я начала размышлять вслух. Но я докажу, что это не так. Я всё исправлю. Заплачу за сани И тогда ты сможешь об этом написать.
Нуш нахмурилась и глубоко задумалась.
Хотела бы я дать тебе денег. Но пока ты не отыщешь интересную историю, правдивость которой не вызовет сомнений, я не смогу включить её в номер. Если эльфы начнут покупать правдивые новости, тогда я тебе заплачу.
А как насчёт истории о моей невиновности? Давай напишем о том, что случилось на самом деле. Что Капитан Сажа забрался в сани, потом прыгнул на спину Блитцену, а тот взбесился от страха и помчал сломя голову. Капитан Сажа свалился вниз, и, чтобы мы успели его подхватить, мне пришлось отстегнуть постромки. Почему бы не написать об этом?
Ох, я бы с радостью, вздохнула Нуш. Но как мы докажем, что это правда? У тебя есть свидетели?
Боюсь, что нет, признала я.
Тогда наша статья лишь подтолкнёт Отца Водоля к написанию новых небылиц. Понимаешь, беда в том, что ложь не знает границ. Истории, начинённые ложью, растут ввысь и вширь. И Отец Водоль может раздувать их, сколько ему вздумается.
Но в таком случае правде никогда не победить ложь! в отчаянии воскликнула я.
Нуш возмущённо замотала головой.
Не говори так. Нельзя в это верить. Нам просто нужно найти такую большую правду, чтобы любая ложь Отца Водоля показалась песчинкой по сравнению с ней. Невозможную правду, шёпотом ругнулась Нуш. Историю, которая положит конец небылицам. Вот о чём я мечтаю. О том, чтобы «Ежеснежник» снова стал самой любимой газетой эльфов. И чтобы мы поправили всё, что испортил своим враньём Отец Водоль.
Я лихорадочно пыталась сообразить, где же найти такую грандиозную и одновременно правдивую историю, но в голову ничего не приходило. Я могла думать лишь о том, что скажет Отец Рождество, когда ему в руки попадёт первый номер «Снежной правды».
Прости, но мне пора бежать, сказала я Нуш.
Чужачка
Я торопливо шла домой, и злой ветер кусал меня за щёки. По пути я встретила эльфов, с которыми познакомилась в Мастерской игрушек. Они улыбнулись и сказали:
Привет, Амелия!
Я улыбнулась им в ответ и подумала, что, может быть, всё не так плохо. Может, не так много эльфов прочтут первый номер «Снежной правды». Но едва я свернула с улицы Водоля на Главный путь, как маленькая эльфа ткнула в меня пальцем и воскликнула:
Мамочка, смотри! Это та самая человеческая девочка!
А её мама, пухлая розовощёкая эльфа, которую я прежде в глаза не видела, схватила дочку за руку и притянула к себе.
Держись от неё подальше! зашипела она. Эта девочка опасна! Она здесь чужая!
Маленькая эльфа испуганно вытаращилась на меня, а потом громко заревела. Её пронзительные завывания острыми когтями рвали мне душу и барабанные перепонки.
Я опустила голову и зашагала вперёд, ни на кого не глядя.
Эльфы в очереди к газетному киоску оживлённо зашептались, завидев меня. За прилавком стоял добрый старый эльф с торчащими из-под колпака клочками седых волос. Он посмотрел на меня с неподдельным сочувствием и сказал:
Прости, милая. Я это не пишу, только продаю.
Всё в порядке, ответила я, старательно сдерживая слёзы, хотя печаль внутри росла, как тесто, в которое бухнули слишком много дрожжей.
Увы, долго сдерживаться не получилось. Слёзы прорвались и горячими ручейками потекли по щекам. И я пустилась бежать.
ДА! БЕГИ ОТСЮДА! крикнул кто-то мне вслед. НАМ ЗДЕСЬ НЕ НУЖНЫ ТАКИЕ, КАК ТЫ!
Я пробежала мимо Шоколадного банка и Музыкального магазина Матушки Кутерьмы, мимо обувной лавки «БАШ! МА! КИ!» и магазина одежды «Красный и зелёный», мимо волшебного книжного, который так и назывался «Волшебные книги», и опомнилась только на Оленьем лугу. Здесь не было эльфов, только олени, а олени, как известно, газет не читают. Я почувствовала себя в безопасности, но не остановилась, а продолжила бежать. Блитцен отвлёкся от выкапывания лишайника и проводил меня озадаченным взглядом. А я всё бежала и бежала, пока не добралась до дома. Я постучала, но мне никто не открыл, и я постучала ещё раз, а потом ещё и ещё, пока не вспомнила, что в Эльфхельме никто не запирает двери. Тогда я повернула ручку, вошла в дом и расплакалась. Я плакала, и плакала, и плакала.
Капитан Сажа спал в корзинке возле разлапистой ёлки в гостиной. На стенах висели рождественские украшения. Огонь в камине не горел. Я тупо уставилась на тёмный очаг отчего-то его вид меня успокаивал. Я подошла поближе, присела на корточки и какое-то время просто смотрела в темноту. Потом до меня донеслись шаги кто-то шёл по тропинке к дому. Бросив взгляд в окно, я увидела Мэри: она шагала с корзинкой, что-то напевая себе под нос.
Должно быть, она ходила в Лесистые холмы собирать ягоды для рождественского пирога.
Мэри не видела, как я зашла в дом.
И я пока не хотела с ней встречаться. Мне вообще меньше всего хотелось с кем-то разговаривать.
Я не хотела плакать перед Мэри, не хотела, чтобы она печалилась и переживала из-за меня. Но я знала, что скоро она откроет дверь и войдёт в гостиную.
И тогда я сделала то, что умела лучше всех в мире полезла в дымоход.
Дом Отца Рождество строили с учётом человеческих размеров, и дымоход в нём мало отличался от тех, что мне приходилось чистить в Лондоне. Забравшись повыше, я упёрлась ногами и спиной в покрытые сажей стенки и зависла в пропахшей дымом пустоте, прижав колени к груди.
И позволила себе поплакать вволю.
Мне хотелось навечно остаться в уютном полумраке, где я никого не могла потревожить, никому не могла навредить.
Пока я плакала, на меня снизошло озарение: мне нигде нет места. И как бы я ни старалась, это не изменится. Когда я жила в работном доме, Иеремия Мор ненавидел меня больше остальных. Даже там меня не приняли. А до работного дома я была девочкой-трубочистом, и другие дети сторонились меня. И теперь это повторяется, повторяется в Эльфхельме, когда я уже поверила, что моя жизнь отныне будет полна радости и чудес. В Эльфхельме, где я надеялась обрести счастье.
Но я плакала не от жалости к себе.
Ладно, не только от жалости к себе.
Я плакала из-за того, что по моей вине у Отца Рождество прибавилось забот. Что, возможно, теперь на него ополчится весь город.
Тщетно пытаясь унять рыдания, я услышала, как кто-то зовёт меня.
Амелия?
Я наскоро вытерла глаза и посмотрела вниз. Мэри залезла в камин и взирала на меня со вполне понятным удивлением.
Милая, что ты там делаешь?
Просто хотела побыть одна, хрипло ответила я.
Нам всем порой хочется побыть наедине со своими мыслями. Уж мне-то точно. Но я не лезу в дымоход, а иду в свою комнату и закрываю дверь.
Мне нравятся дымоходы, откликнулась я. Здесь я хотя бы знаю, что делать.
Вылезай оттуда, поешь ягод и расскажи мне, что случилось.
Я сделала, как сказала Мэри.
Ты только посмотри на себя, ахнула Мэри, когда я вылезла из камина. Вся в саже и в слезах.
Я нашла своё отражение в зеркале. На щеках темнели чёрные полосы.
Амелия, что случилось? с неподдельной тревогой в голосе спросила Мэри.
Я подумала о первой полосе «Снежной правды». О разбитых санях. О школе. О Мастерской игрушек. О том, как меня едва не съела говорящая сосна. Подумала об Отце Водоле, который с самого начала затаил на меня злобу. Об эльфах, которые стояли в очереди за газетой и таращились на меня.
Много чего случилось, выдохнула я.
И рассказала обо всём, что камнем лежало у меня на душе. А когда Отец Рождество пришёл домой, Мэри пересказала всё ему.
Хотя Отец Рождество и так уже знал.
Я видел газету, сказал он, тяжело опускаясь в кресло-качалку. Капитан Сажа привычно запрыгнул к нему на колени и замурчал. Отец Водоль опять взялся за старое.
Простите меня, пробормотала я, шмыгнув носом. Мне не следовало оставаться в Эльфхельме. Я должна вернуться в Лондон. Отец Рождество, ты сможешь сегодня отвезти меня туда?
Амелия, не говори глупостей! воскликнула Мэри.
Но мне здесь не место!
Чепуха, сердито фыркнул Отец Рождество.
И в этот самый миг мимо дома прошёл эльф-коротышка в бело-зелёной шляпе. Увидев меня в окно, он крикнул:
Тебе здесь не место!
Отец Рождество кинулся к двери, распахнул её и заорал:
Проваливай отсюда и слова свои вонючие забери, Сосулий! Это отравленным вракам Отца Водоля здесь не место!
Прости, Отец Рождество, отозвался Сосулий. Но человеческая девочка задумала разрушить Эльфхельм. Так в «Снежной правде» написали, а разве будут в «Снежной правде» писать неправду? Но мы ей не позволим!
Через открытую дверь я видела, что вокруг дома Отца Рождество собираются эльфы. Мог ли этот день стать ещё хуже?..
Чепуха, сердито фыркнул Отец Рождество.
И в этот самый миг мимо дома прошёл эльф-коротышка в бело-зелёной шляпе. Увидев меня в окно, он крикнул:
Тебе здесь не место!
Отец Рождество кинулся к двери, распахнул её и заорал:
Проваливай отсюда и слова свои вонючие забери, Сосулий! Это отравленным вракам Отца Водоля здесь не место!
Прости, Отец Рождество, отозвался Сосулий. Но человеческая девочка задумала разрушить Эльфхельм. Так в «Снежной правде» написали, а разве будут в «Снежной правде» писать неправду? Но мы ей не позволим!
Через открытую дверь я видела, что вокруг дома Отца Рождество собираются эльфы. Мог ли этот день стать ещё хуже?..
Эльфы на пороге
Прожив год бок о бок с эльфами, я узнала, что они любят собираться толпами и делают это при каждом удобном и неудобном случае. Если на улице стоят два эльфа, можно поспорить на тысячу золотых монет, что через минуту их будет тридцать, а через десять минут три сотни. Толпа у дома Отца Рождество росла с каждой секундой.
Правда в том, сказал Отец Топо, поднявшись на порог, что Отец Водоль снова пытается отравить нам мозги своей ложью. Кажется, мы обошлись с ним слишком мягко.
Отец Рождество вздохнул.
Мы уволили его с поста главного редактора и отправили жить на Очень тихой улице, напомнил он.