Бездна - Алексей Ефимов 8 стр.


– Такие, в общем, дела…

Он больше ничего не сказал.

Вышел.

По-прежнему гудели лампы дневного света.

Все молчали. Никто не решался заговорить первым.

Но вот одна сухо кашлянула, другая вздохнула, третья поерзала на рассохшемся стуле, отчего тот скрипнул, и – поехало.

Сергей Иванович тоже вышел.

Он не хотел обсуждать эту новость. Без меня. Обсасывайте ее жадно, накидывайтесь на нее как гиены.

Звонок.

Но урока не будет. Сегодня праздник. «Не учиться, не учиться и не учиться» – девиз тех, кто приходит сюда как бы за знаниями. Вспомни себя – не обрадовался бы сейчас, не рванул бы на улицу, подпрыгивая? Вот-вот. По правде сказать, разве и Сергей Иванович Грачев, учитель русского и литературы, не рад? Разве расстраивается по поводу графика и не хочет домой, и подпишет жалобу Штауб?

Еще не осчастливленные отроки из 7-го «А» сидят на корточках у стенки, жуют жвачку, общаются, ждут препода, а как только его увидели —

шухер!

– прыгнули внутрь.

Одно и то же, все эти годы.

Он вошел. Бросил взгляд на тех, кто дурачился.

– Добрый день!

На галерке один деятель стукнул другого учебником по затылку, а в ответ получил по уху.

Ничего нового.

Скука.

А теперь возрадуйтесь, детки мои! Объявляю вам новость!

Дослушайте! Тише! Все пропущенное наверстываете дома. Сейчас-то вам все равно, эйфория, послушали и побежали (а кто-то даже не слушает), но, вообще-то, объем нешуточный и спрос будет такой же, как если бы урок был.

Ну а теперь на улицу, на солнце. Там нет нудных садистов с их скучными книжками. Там свобода. Прочь из этих стен! Нечего здесь делать, когда за окном весна!

Глава 14

Никого нет. Он один в тиши класса. Подростки на радостях едва не вынесли двери. Сколько уже было атак на эти облупленные конструкции? Рюкзаки-спины, ноги-руки, раскрытые рты – все это выкатывается с энергией снежной волны, и не вставай у нее на пути, иначе снесет. Как бы направить эту энергию в созидательное русло? Не слишком ли мало свободы? Не слишком ли много запретов? Не рано ли отнимают детство? Не многого ли хотят? Кого растим? Личности или массу?

Взгляни в конце концов на себя.

Правильно ли тебя воспитывали? Правильно ли учили? Вспомни себя в школе, которую ты окончил с медалью и с четверкой по химии?

Он взглянул на доску.

Вот те на!

Титьки.

Их обвели мелом несколько раз по контуру, выписали с любовью соски – вышло естественно, масштабно, с душой. Это кто-то из 7-го «А», подпольный кустодиевец. Кто, интересно? Мы считаем наших детей маленькими, а они подумывают всерьез о сексе, с практической, так сказать, точки зрения. Сегодня у них рисованные груди, завтра – реальные, а послезавтра – беременность, аборт и бесплодие. Добро пожаловать во взрослую жизнь, мои Ромео с Джульеттами.

Несколько взмахов тряпкой – и всё. Доска девственно чиста.

Никакой чувственности.

Приходит крамольная мысль: может, прочесть сочинения здесь и не тащить их домой? Он тут же отбрасывает эту мысль. Нет! Он хочет на улицу, где теплый весенний воздух и солнце. Нечего здесь делать. Здесь летает призрак смерти.

Вот и он.

Повис в воздухе и смотрит сверху пустыми глазницами, чтобы ты чувствовал хрупкость и бессмысленность жизни. Он говорит с тобой, пугает тебя.

«Это может случиться когда угодно и где угодно, не надейся и не планируй многое. Твоя жизнь – в одном миге от смерти. Что ты чувствуешь и о чем думаешь, когда смотришь на мертвых? Я знаю. Тебе страшно. Однажды ты станешь мной, и только я один знаю, когда. Отец Максима уже с нами, он уже стал ничем. Здесь нет такого чувства, как жалость. Здесь вообще ничего нет. Даже тьмы. Нет пламени и зубовного скрежета, которыми вас пугают, глупеньких. За свои грехи вы должны были бы, согласно вашим священным книгам, вечно гореть в геенне огненной – так встречайте же смерть радостно, ибо нет после нее обещанного. Ничто будет для вас счастьем. А если вы хотели в рай, то – увы. Рая нет. Ваш Бог говорит вам то, что вы хотите услышать. Вы сами придумали красивую сказку о вечной жизни, отказываясь верить в смерть и сгибаясь под грузом бренного. Только я один есть, и нет ничего, кроме меня, и никогда не будет. Вы, кстати, не знаете, что такое «никогда». Для вас это слово, одно из многих слов, лишенных смысла, а для меня – все.

Добро пожаловать в вечность отсутствия.

Здесь нет обмана. Здесь истина. Ничто есть только ничто, а все остальное или содержит в себе что-то, или является частью чего-то, или же есть совсем не то, чем кажется. Не об истине ли вы грезили? Если так, то вот она, вы скоро ей станете, и больше нет ничего вечного, кроме нее, и ее тоже нет.

Задумывались ли вы над тем, что вы не сможете поймать тот миг, когда покинете физический мир иллюзий и окажетесь в единственно истинном мире – который я называю так только потому, что вынужденно использую ваш язык, не способный выразить и малую толику истинной сущности?

Вам понравилось бы здесь. Вы не знаете это сейчас, трясясь от страха, и, к сожалению, никогда не узнаете. Ибо мыслит только тот, кто есть, а если его нет, то нет и мысли. Гениальная шутка смерти. Шутка Бога – так можно было бы сказать, если бы Бог был.

Но и его нет.

Есть только я.

Кто я?

Зовите меня как угодно – все равно не найдете точное слово, и даже трактаты в сто тысяч слов не помогут вам стать ближе. У вас нет даже чувства – что говорить о словах, ласкающих слух обманчивыми гармониями?

Просто идите ко мне.


В ЗАБВЕНИЕ.


НАВЕЧНО.


Я вас жду. Я никуда не спешу. Я всегда с вами.

Во всякое мгновение я ваша тень, которую вы боитесь.

Я ваша навязчивая мысль, сдавливающая сердце.

Листая свои молитвенники и не находя в них спасения, вы думаете обо мне».

Максим. Умный мальчик из 8-го «В». Его отец был обеспеченным человеком, но сын не только не кичился этим, но, напротив, стеснялся. Он хотел быть как все, но не мог: дядя с комплекцией Шварценеггера привозил его утром на «Лексусе», а после уроков встречал у школы. Зачем, спрашивается, «Лексус», если живешь в пятнадцати минутах ходьбы от школы? А от громилы все равно нет толку – охрана в школе такая, что пробраться внутрь несложно, а физкультура вообще проходит на улице. Ни к чему это шоу, а у мальчика травма: с ним ходит здоровый нянь с физиономией гангстера. Однажды Максим даже полез в драку из-за этого: посмеялся над ним кто-то, вот и не выдержал. Он всем доказал, что может сам за себя постоять и не нужны ему няньки-охранники.

Он доучивается в школе последние дни и со следующего учебного года переводится в лицей, лучший в городе, куда сдал вступительные экзамены на все пятерки. Это одно из немногих учебных заведений, о котором не скажешь ничего плохого, если ты не предвзят. Обучение там не бесплатное, но деньги берут разумные, учителя сильные, программы хорошие и с материальным обеспечением проблем нет: доски новые, из окон зимой не свищет (пластиковые), чистые туалеты. Если встретишь того, кто поливает лицей грязью (ничего, мол, особенного, много гонору из ничего, мы бы тоже могли, если б учили за деньги), то причина этому – зависть.

Перед началом учебного года он справлялся там о вакансиях, но, к сожалению, по его профилю мест не было. Неудивительно. Зарплаты достойные, а контингент учащихся в среднем не идет ни в какое сравнение со школами. Балбесов не берут за деньги.

Он почувствовал холод и сырость.

Это напомнила о себе смерть. Это ее дыхание.

Интересно, о чем подумал бы он, увидев киллера? Бессмысленно умолять о пощаде. Это конец. Через мгновение он отнимет у тебя твою единственную жизнь, которую когда-то дала тебе мать. Она кормила тебя грудью, радовалась твоей первой улыбке, первым шагам и звукам, заботилась о тебе, когда ты болел, водила тебя в детсад и в школу, поддерживала тебя, когда ты сдавал экзамены в ВУЗ и устраивался на работу; она вложила в тебя всю себя, любила тебя с первого мига твоей жизни, все эти сорок лет, – а сейчас он убьет тебя. Если бы знал заранее, разве не отдал бы все, что у тебя есть, все свои деньги, не бросил бы их врагам как подачку? Деньги мертвому не нужны. Ты был богат и всегда хотел больше, чем у тебя было, ты был тщеславен и жаждал власти – ты БЫЛ. Тебя убивают из-за бумажек с цифрами, что лишают людей разума. Палец на спусковом крючке, миг и – всё.

Ты не узнаешь, что умер. Останутся жена и дети, машины, недвижимость, счета в банках, березы на аллее у дома – мир продолжит быть без тебя. Из трупа с простреленным черепом сочится кровь, он в неестественной позе лежит на ступенях подъезда, и скоро ему окажут все почести так, словно это ты, но это уже не ты. Ты исчез в тот миг, когда пуля пробила мозг. Тебе не было больно. Мозг не успел сообщить о боли. Это была мгновенная смерть.

Она не страшна. Ее нет.

Страшно ждать.

Как справиться с мыслью о ее неизбежности и необратимости? НИКОГДА этот человек не откроет глаза, не пошевелится, не скажет ни слова. Еще секунду назад он был, а теперь его нет. И даже самый упорный, активный, неистовый будет однажды лежать холодный, коченеющий. Исчезнет Вселенная, доступная для исследования лишь в крошечной части и погибающая вместе с загадками и тайнами миллиардов своих галактик.

Мертвого похоронят живые. При взгляде на красный гроб с землистого цвета усопшим появится сильное душевное чувство: здесь и скорбь, и страх, и осознание конечности собственного бытия, и ощущение нереальности происходящего. Играет траурный марш, и вереница людей медленно идет за гробом по улице. Заплаканные глаза. Бледные лица. Кого-то поддерживают под руки – это жена и мать.

Вот и кладбище.

Поцеловав покойника в лоб и в последний раз взглянув на него, гроб накрывают крышкой и заколачивают. Удары молотка означают, что возврата нет. Все закончилось, и даже это тело никто никогда не увидит.

НИКОГДА.

Под аккомпанемент плача гроб опускают в прямоугольную яму могилы. Укладывают сверху доски и закидывают землей. На осыпающемся свежем холмике прилаживают восьмиконечный крест из дерева. Расставив венки, уходят молча.

Здесь территория смерти: разномастные оградки и памятники, даты рождения и смерти, фото юных и старых. Здесь особенно остро чувствуешь, как скоротечна и мелочна жизнь. Однажды и тебя доставят сюда с комфортом и положат в могилу. Вопрос только – когда? Через полстолетия? Через год? Через неделю? Кто знает? Если не хочешь лежать в земле и кормить своей плотью червей, есть вариант с огнем. Это не больно – гореть. Горстка пепла в урне – все, что останется от тебя. Нет? Хочешь и после смерти быть? Человечишка! Ты не можешь увидеть извне свою жизнь, ее начало и конец, мир до себя и мир после. Она – это ты. А если так, то не все ли равно, что будет: элитное кладбище, простое поле с деревцем или урна?

В небытии все равны. Все остальное иллюзия.

Он подошел к окну и, отодвинув в сторону горшок с засохшим цветком, раскрыл настежь окно.

С улицы пахнуло весной. Он услышал, как поет птаха и как смеется ребенок.

Так-то лучше.

Кто-то умер, но ты жив. Не закапывай себя прежде времени, а иди-ка лучше домой и думай о чем-то хорошем. Сегодня надо любить, а не грустить. Не надо думать о смерти и о грымзах, плюющихся желчью. Их уже не исправить – как и тебя. Ты мог бы сдержаться и не поддаться на провокацию, но вместо этого ввязался в бессмысленную дискуссию. Религиозные споры никогда не доводили до добра – знаешь ли это? Кровопролитие сопровождает веру на протяжении всей истории человечества, в том числе и сейчас, когда мы осваиваем космос и разводим детишек в пробирках, штудируя Дарвина. Еще немало жизней будет принесено в жертву, прежде чем закончатся религиозные войны. Рано или поздно все стихнет. Может, через пятьсот лет. Пока же это тема, которую лучше не трогать, и тем более не нужно о ней спорить. Слишком она личная. Это дело каждого, во что верить и как, и веские доводы разума бессильны против чувства верующего, корни которого много глубже, чем ты думаешь.

Однажды в Израиле ты услышал ответ на вопрос о том, есть ли Бог. «Кто сомневается, тот одновременно силен и слаб, – сказал седобородый еврей у Стены Плача. – Он отрицает Бога, но не может отвергнуть его полностью».

Во что же веришь ты? В чем твоя вера? Что для тебя Бог? У Бога много имен, и хотя бы одно приемлешь?

Он открыл тетрадь и взял шариковую ручку.


«В каждой религии и философии есть мудрость и есть перегибы. Можно взять от каждой лучшее для своего собственного бога, своей веры, своего видения мира. Один предпочитает одну крайность, другой – другую; и то, что первый считает правильным, будет отторгнуто вторым, а иному мудрому – он не сторонник крайностей – нужны обе точки зрения: зная их, он отыщет собственный путь. Человек человеку рознь. У каждого есть что-то, что он впитал с молоком матери; уникальное мировоззрение, сложившееся в силу воспитания, условий жизни и опыта предшествующих поколений, – и если попробует он взглянуть как бы извне на свои ценности, на веру или безверие, то вскоре почувствует, как мозг становится ватным и картинка уходит из фокуса. Это не обычное самосозерцание, а созерцание себя – да и в чем-то всего человечества – изнутри-снаружи. Как насчет того, чтобы увидеть шаблоны и выйти за них? Это не легче, чем отрезать себе гангренозную ногу. Тот, кто способен изменить не только себя, но и других, и может прорваться к новому мировоззрению, рождается один раз в несколько сотен лет.

Будда, Иешуа, Мохаммед – они были такими.

Каждый из них был ЧЕЛОВЕКОМ.

И только Иешуа почитают как Бога. Вместо того чтобы искать Бога в человеке, христианство развело их навечно, при том что центральная фигура этой религии (в отличие от иудаизма и ислама) – Человек. Когда-то был погибший и воскресший Осирис, затем – Адонис, потом ему на смену пришел Иисус-Логос. Он Бог-сын, у которого есть Бог-отец. Бог един в трех лицах: Отец, Сын и Святой дух. Трансцендентное единство, которое можно принять, но невозможно понять, оспорить, доказать. Или веруешь, или нет. Догмат. В данном случае он прекрасен в своей законченности и гармонии. Нет ничего подобного в нашем мире. Правда, и здесь нашелся повод для спора. Уже многие сотни лет не могут прийти к согласию в вопросе о том, от кого исходит Святой дух – от одного Отца или от Отца и Сына.

Бог людей антропоморфен. Он и не может быть другим. Даже ветхозаветный ЯХВЕ был таким, не говоря уже о Боге евангелий. Бог – это Отец, который имеет власть миловать и наказывать. Под уходящими в полумрак сводами храма, в его темных стенах, среди тусклых свечей, ты встречаешься с Ним. Глядя на распятого Сына, не радуешься встрече с Отцом, не смеешься по-детски, а трепещешь. Все устроено так, чтобы ты был придавлен к полу его взглядом и взглядами с икон и чувствовал себя вошью на теле Земли, достойной лишь кары. Не по себе здесь. Почему здесь так мрачно? Почему душно? Почему не дозволен смех? Почему здесь вечно скорбят по тому, кто воскрес и однажды вернется? Если тебе здесь не нравится, значит, не веруешь? Если, напротив, ходишь в церковь, крестишься, читаешь Библию и знаешь молитвы, то ты истинно верующий, добро пожаловать в семью? Смирение через подавление. И не оставляет тебя чувство вины. Оно повсюду с тобой, даже в то время, когда его как бы нет. Уж так устроены люди, что грешат (за что отправляются в геенну огненную своим же создателем), и даже самые праведные не всегда справляются с искушениями, подсовываемыми им не иначе как Диаволом. Что уж говорить о простых смертных?

Если рай есть, в нем живут только души младенцев.

А люди и на Земле как в аду. Здесь их ад. В своих подземельях: в сырости, мраке и холоде – они прячут страхи и грезы. Если нет смелости сделать мечты явью, стоит ли мучиться? Сотни желаний копятся в подвалах год за годом, и когда однажды отваживаешься зайти туда, то с ужасом видишь груды белых костей и серые лица умерших.

Скорее наверх! Здесь страшно. Низкие каменные своды давят, а там светит солнце и еще есть надежда. Можно дать шанс забытым мечтам и стать немного счастливее.

Назад Дальше