Письмо из прошлого - Григорий Кац 2 стр.


4

За годы, проведенные в монастыре, Роза сблизилась со своей первой там учительницей Людмилой Станиславовной. Свободное время Людмила с удовольствием проводила с любознательной воспитанницей в библиотеке, растолковывая ей сложные конструкции жизни живых организмов и растений. Она не рассказывала Розе о том, где получила образование и знания биологии. Но, видя живой интерес Розы к этому предмету, всячески пыталась возбудить в ней тягу к научным знаниям. Людмила рассказывала Розе о технических училищах, которые в СССР стали развиваться по всей стране. Во многих из них, кроме технических профессий, были курсы садоводов и животноводов. Страна нуждалась в зоотехниках и работниках сельского хозяйства. В мечтах Роза уже ехала в Киев, чтобы поступить в ФЗУ на профессию садовода. Нужно было закончить успешно 7-й класс и получить характеристику для поступления.

Людмила Станиславовна с грустью смотрела на успехи своей ученицы. Из всех учениц приюта никто из девочек не изъявил больше желания учиться ботанике. Модно было стать швеей, токарем или слесарем. Юные девушки уже видели себя работницами огромных светлых цехов, где работает много юношей, есть комсомольские организации и интересные вечера и походы. Там начиналась послевоенная жизнь, в которой все мечтали преуспеть.

Однажды Роза застала свою учительницу в слезах и та под большим секретом рассказала Розе, что она беременна. Когда Роза попыталась расспросить, как это произошло, Людмила потеряла сознание. Когда она очнулась, ее стало тошнить. Кое-как умывшись и приведя себя в порядок, девушка рассказала Розе, что вот уже почти год встречается с «товарищем капитаном» – директором приюта Петром Ивановичем.

Все началось с того, что Петр Иванович как-то подвез на своей машине Людмилу в город. Людмила по-прежнему жила в отдельной келье монастыря, но иногда выходила в город за покупками. В тот раз Петр Иванович терпеливо ходил, хромая, вместе с Людой, помогая отоваривать продуктовые и товарные карточки. По дороге они много говорили и Людмила из его слов узнала про жизнь «товарища капитана». По его словам, он вырос в семье офицера, прошедшего горнила гражданской войны. С детства Петю готовили к военной службе, и когда пришел возраст, его призвали в армию. Он с гордостью отмечал и всегда подчеркивал, что рекомендацию ему подписал сам комдив Буденный, который был близко знаком с его отцом. Петра определили в войска НКВД, из которых через три года он был направлен на офицерские курсы. Уже будучи офицером, Петр столкнулся с безжалостной и бесконтрольной системой, где все поступки оправдывались партийной необходимостью. Самоуправство и беспредел были нормой, а попытки населения взывать к справедливости ограничивались круговой порукой и «честью мундира». Более того, жалобщика ждали изуверские пытки, как например – расстрел главы семьи на глазах его близких, и многое другое, что держало в страхе перед всесильными «органами» население Советского Союза. Внутри системы царил свой непререкаемый порядок подчинения младших – старшим офицерам. А старшие, чувствуя свою безнаказанность, сеяли страх не только среди граждан, но и стали в конце концов внутренней полицией среди обычных войск.

Когда началась война с немцами, Петр уже имел за плечами опыт борьбы с предателями и трусами в солдатской форме. Много было тех, кто дезертировал, прячась от войны по подвалам своих подворий. Соседи, видя неладное, «стучали» на трусов, и НКВД приходилось доставать таких «вояк» и прилюдно приводить в исполнении приказ военного времени – расстрел за дезертирство. Петр со смехом рассказывал Людмиле, как вытаскивал спрятавшегося дезертира из подвала, как тот плакал, целовал его сапоги и с соплями умолял его не расстреливать.

Свою рану в колено Петр получил в 43-м при форсировании Советской армией Днепра на Лютежском плацдарме под Киевом. Хоть руководители операции с гордостью отчитались перед Сталиным за удачную фальсификацию переправы, – солдат обмануть было трудно. Они понимали, что их гонят на убой, без артиллерии и танков, и авиации – ради другой, скрытой переправы, которая в конечном итоге увенчалась успехом для Советской армии. Вот тут-то и приходилось силой заградотрядов и показательными расстрелами поднимать «боевой дух» солдат, идущих на верную смерть. Случайная пуля раздробила Петру колено, и он почти на полгода оказался в лазарете. После выздоровления его комиссовали и направили на «воспитательную работу».

– А в основном он умный и порядочный, и я не жалею, что связалась с ним, – подытожила свой рассказ Людмила Станиславовна.

Просто, когда она рассказала Петру про свою «беду», тот несколько дней ходил хмурый и не разговаривал с ней. А плакала она потому, что Петр предложил ей бросить работу и уехать к его родственникам в Тамбов. То есть просто сбежать без спросу и официального оформления. Он сказал, что впоследствии она сможет вернуться, и они поженятся.

– Мне не нравится это предложение, как будто я дезертир, сбежавший с трудового фронта. Но Петя сказал – так надо, иначе у него могут быть проблемы из-за аморального поведения в школе. Еще Петя сказал, что сам отвезет меня на станцию, купит билет и даст письмо с адресом родственницы в Тамбове.

У Людмилы никаких родственников нет, и она вынуждена согласиться.

– Он отвезет меня на соседний разъезд, где поезда останавливаются, чтобы набрать воды, – потому что боится, что их увидят вместе и наплетут невесть что.

Они расцеловались почти как подруги и попрощались до лучших времен. Людмила обещала написать Розе из Тамбова, как только туда доберется.

– Ехать придется через Москву, – восторженно мечтала Людмила. – Представляешь?! Москва! С Киевского вокзала нужно добираться до Курского на метро! А там день пути – и Тамбов…

Петр Иванович совсем не разделял восторгов своей сожительницы. В принципе он хотел отправить Людмилу к родственникам, где она сможет спокойно родить ребенка и затем вернуться на работу в приют. Он даже убедил ее написать заявление об увольнении без даты, но его беспокоил телефонный звонок из управления НКВД.

– Петр Иванович, – сказал незнакомый полковник строгим тоном. – Чего ты там накуролесил с подчиненными? Откуда знаю? У меня там, кроме тебя, работает агентура. Они и доложили. Нехорошо, товарищ капитан. Бдительность потерял. Да я не про то. Ты мужик, и дело в общем-то житейское. Но есть проблема. Ты хорошо знаешь Людмилу? Изучал личное дело? А ты знаешь, с кем она водит дружбу и поддерживает связи? Нет? Так я тебе скажу. В Нежине есть некая семья Вербы Николая Григорьевича, бывшего репрессированного еще в 37-м. Его продержали год и отпустили, чтобы проследить его связи с националистами. Вот туда и ходит твоя пассия еженедельно по вечерам. Есть сведения, что там гнездо националистов, и на своих сходках они читают запрещенную литературу. Как ты мог так опростоволоситься? Под крылышком твоей школы враги пускают корни! Давай, решай этот вопрос кардинально, иначе будет расследование и тебе не поздоровится. На тебя уже есть ориентировка. Так что думай и решай. Даю три дня сроку…

Петр, обескураженный таким поворотом, молча ходил из угла в угол своего кабинета. Ему нравилась Людмила, потому что она была единственной душой, кто проявлял к нему не жалость и сочувствие, а уважение и, возможно, любовь. Он и сам ловил себя на нежных чувствах к этой молоденькой учительнице, почти девочке, которая доверчиво улыбалась ему и отдавалась со всей страстью первых чувств. Неужели она враг? Не похоже. Но полковник зря не будет стращать, и ему все равно, беременна Людмила или нет. «Дело житейское…» Но связь с националистами – это серьезно. Надо решать. «Своя агентура у него, понимаешь…» Следят… За каждым шагом следят, ловят каждое слово и «стучат».

Ранним утром, когда еще не рассвело, Петр усадил Людмилу в фронтовой «виллис» и повез к станции.

– Будем ехать через рощу. Так ближе.

Людмила, дрожа от прохлады раннего утра, ничего не ответила.

– Как хочешь.

Ей жаль было расставаться со своими ученицами, неприхотливым бытом приюта, с Петром, к которому привязалась всем сердцем, и немного страшило будущее.

– Людмила, давай пройдемся немного, еще есть время. Я хочу посадить тебя на поезд так, чтобы никто нас не увидел.

– Хорошо, – тихо ответила Людмила, чья голова была забита путающимися мыслями. Она прошла немного вперед и оглянулась, чтобы взять Петра за руку. Последнее, что она увидела —это была вспышка выстрела ей в лицо. Выстрела Людмила не услышала…

5

Роза так и не дождалась от Людмилы Станиславовны обещанного письма.

– Ей наверное, сейчас не до меня. Новый быт, новые люди, незнакомая обстановка, предстоящие роды…

Постепенно она стала забывать Людмилу, хотя Розе не хватало общения с умной, начитанной наставницей. Роза уже ходила в нежинскую школу-семилетку и вся была поглощена учебой. Как и прежде, она редко играла со своими сверстниками, которые стали ее сторониться и называть зубрилой. Учеба давалась Розе легко и почти по всем предметам у нее была оценка «отлично», за исключением физкультуры. Преподаватель Петр Петрович Анохин, бывший гимнаст, заставлял девочек висеть на перекладине и выполнять групповые пирамиды, вставая на плечи друг дугу. Роза под всякими предлогами отлынивала от ненужных, как ей казалось, тупых упражнений, не носящих никакого смысла. На переменах она спрашивала у подруг, какой смысл в этих «пирамидах». Ей охотно отвечали, что это система новейшего физического воспитания советской молодежи, а пирамиды с флажками – это взгляд в будущее послевоенной страны. Роза только пожимала плечами.

– Лучше бы мы бегали или ходили на лыжах; а еще лучше – занимались военной подготовкой типа БГТО. Ведь была до войны всесоюзная программа ОСОАВИАХИМ, где все юноши и девушки занимались и гимнастикой, и военной подготовкой.

Как бы услышав ее, в школе ввели военную подготовку, где изучали материальную часть оружия, химзащиту и первичную медицинскую помощь. Это Розе нравилось, и она с удовольствием посещала эти уроки. Русским языком Роза владела безупречно, только легкий акцент выдавал в ней иностранку.

Роза выросла высокой статной девушкой и мечтала не о мальчишках, а о серьезных знаниях в избранной ею отрасли – ботанике. Семилетку Роза Дрейзнер закончила с отличными оценками. Анохин, в конце концов, сжалившись над сиротой из приюта, выставил ей оценку «отлично».

Лето Роза провела со своими подругами-выпускницами из приюта: ходили на Остер, вернее на «резерв» – своеобразный приток реки, гуляли по Нежину, и с нетерпением ждали новой, почти взрослой жизни в училище, где студентов селят в общежитиях, дают стипендию и готовят к взрослой жизни. Девочек волновало еще то обстоятельство, что в училище они будут учиться вместе с мальчиками. И как это повлияет на их знания и внешность, а главное – на общение с неизвестным полом? – вот что занимало юные головы в первую очередь.

Глава вторая

1

– А куда ребенка?

– Определим куда-то. Страна большая. Надеюсь, нам не откажут…

– Смеешься… Кто же откажет кандидату в члены политбюро?

– Никаких политбюро, понял? Просто определить в детский дом как безымянного, без родителей, погибших в автокатастрофе. И чтоб ни имени, ни фамилий, ни соседей, ни родственников. Мало, что ли, безымянных детей по стране. Действуй…


– Мальчик, как тебя зовут?

– Антоса Лойсман.

– Ты знаешь, где твой дом?

– Москва, Слетенский бульвал, дом… забыл…

– Нет, малыш. Тебя зовут Алексей Петров, Алешка, и ты живешь в Серпухове. Ну-ка повтори: в Серпухове…

– В Селпухове…

– Запомнил? Молодец. А папы и мамы у тебя нет…

– Нет, есть: мама Лоза и папа Яков.

– Валентина, забери ребенка, он устал и хочет кушать…

– Алешка, ты хочешь кушать?

– Я не Алоска, я Антоска.

– А сегодня будешь Алешка. Иди кушать…

– Я Антоска, Антоска, Антоска…


– Не волнуйтесь, товарищ…

– Скажем… товарищ Сидоров.

– Да мне все равно. Был звонок из ЦК партии, и мы сделаем все, как полагается. Этот мальчик будет Алексей Петров, не помнящий своих родителей, погибших в аварии. Есть свидетельство о смерти семьи Петровых?.

– Все есть, документы в этой папке. Может, переведете мальчика куда-нибудь подальше от Москвы?

– Я сказала: не о чем переживать. Домов ребенка в стране множество. Хотите, хоть в Туркмению отправим.

– Нет, он должен быть в пределах досягаемости. Его родители, настоящие родители – враги народа и, возможно, будут искать ребенка. Через него мы сможем проследить и за ними. КГБ этим уже занялось. Ребенок живой – это наш козырь. Больше ничего сказать не могу.

– Мы уже имеем опыт в таких делах. Перевод из одного детдома в другой, запутать следы… Мы так часто делаем, чтобы родители не смогли найти своих детей, которых уже забрали в другую семью. В инструкции так прописано.

– Ну ладно, не буду вас учить. До свидания.


В серпуховский детдом Алексей Петров вернулся уже повзрослевшим. Что было за это время в стране, его не интересовало: кончина Брежнева, бескомпромиссное правление бывшего главы КГБ Андропова, Черненко, а затем Горбачева – застало «скитальца» уже школьником. Ничего этого он не понимал, а просто жил, как все дети без родителей. Как и все, он надеялся, что его заберут в семью, и часто вместе с другими детьми смотрел из окна, как их вчерашних друзей по играм уводят новые родители. А за Алексеем никто никогда не приходил, и его даже не приглашали на «смотрины» для новых пап и мам. Свыкнувшись с мыслью, что никаких родных у него нет, мальчик замкнулся в себе и перестал об этом думать. Он даже не узнал и отделение дома ребенка в серпуховском детском доме, куда его, двухлетнего малыша, привезли в первый раз. Какие-то смутные образы: люди, которых уже не было в Доме, возможно, столовая или спальные комнаты навевали какие-то воспоминания, но в целом Алексей не помнил ничего, и лишь покорно переезжал из одного детского заведения в другое, оставляя там друзей по играм и прогулкам.

Школа располагалась прямо при детском доме; вернее, детские группы плавно перекочевывали в первые классы и учились вплоть до четвертого, а затем всех учеников переводили в обычные близлежащие школы, где они заканчивали неполную среднюю школу или получали аттестат, как обычные школьники.

Самым ярким вспоминанием о школьных годах было противостояние лидеров бывшего СССР, обстрел танками Белого Дома. Толпы людей с лозунгами и плакатами и внезапное исчезновение воспитателей и руководства Дома, растерянность комсомольских вожаков и пионервожатых. Алексей с друзьями гонял на электричке в Москву, чтобы своими глазами увидеть то, о чем вещали по «ящику». Он так и не смог для себя представить, что означает развал СССР, суверенитеты бывших республик, появление Ельцина, массовый отказ от партбилетов. Все это проходило перед его глазами, как во сне. Не успев побыть ни октябренком, ни комсомольцем, он не мог ощутить трагедию людей, державшихся на партийной дисциплине и не представлявших себе жизни без указаний партии и правительства. Его больше интересовало другое…

В школе появился новый преподаватель географии, который увлек учеников любовью к окружающей природе, вернее – к горам. Его увлекательные рассказы о восхождениях на горные вершины Монблан и Джомолунгму, горное снаряжение, товарищеская выручка, мерзлота и схождение лавин – все, как завораживающий фильм, проходило перед глазами Алексея. Ему нравилось, как Николай Николаевич с увлечением рассказывал о морях и океанах, реках и озерах Земли, их обитателях и племенах, о народах, живущих на планете. Ничего этого не было в школьной программе, но на юные восторженные умы, судьбою освобожденные от партийной коммунистической риторики, транспарантных лозунгов и воздушных замков загнивающей системы, новые веяния горбачевской перестройки, на которую возлагали надежды передовые страны Европы, сильно повлияли. Николай рассказывал выпускникам своего класса о новых технологиях, инновационных программах, новых товарах и новых достижениях мировой науки. Как жаль, говорил он, что СССР отгородился от всего этого «железным занавесом», но Горбачеву в конце концов удалось его разрушить.

Назад Дальше