Народ Великого духа - Михайловский Александр Борисович 3 стр.



22 июня 2-го года Миссии. Утро. Пятница. «Отважный» на побережье Корнуолла.

Приняв в трюм полный груз оловянной руды, «Отважный» собирался в обратный путь. Помимо груза и первоначальной команды, на его борт поднялись некоторые члены клана Рохан. В первую очередь к новому месту жительства отправлялись дети до четырнадцати лет, неспособные приносить пользу на сборе кристаллов касситерита, отец Бонифаций, а также семейство леди Гвендаллион. Старшим в клане Рохан оставили Виллема-воина, которому вменялось контролировать Тревора-управляющего. А чтобы остающиеся на пустынном берегу рядовые члены клана Рохан не думали, что их бросают, с ними для руководства процессом сбора касситерита остались Гуг, Люси и три полуафриканских жены Гуга: Тиэлэ-Тина, Каэрэ-Кася и Суэрэ-Инна. Ярко-рыжий веснушчатый Гуг казался кельтам почти своим, да и пользы от его практической сметки и деловитости было гораздо больше, чем от важного вида Виктора де Леграна.

И если самой матроне и ее дочери Шайлих предстояло путешествовать на общих основаниях, имея в каюте одну койку на двоих, то Эмрис сидел в закутке, прежде предназначавшемся для собак, а позже использовавшемся для перевозки к Северным Оленям Марины Жебровской. Не самые удобные апартаменты, особенно если учесть, что на голову бедняги была натянута особая кожаная шапка, которая плотно закрывала глаза и уши, оставляя открытым только рот, чтобы он имел возможность дышать и принимать пищу и питье. Поскольку предполагалось, что отпрыск лорда просидит в этом заточении все пять дней, пока «Отважный» совершает путешествие из Корнуолла к пристани у Большого Дома, Корвин-плотник изготовил для него специальное сиденье с дыркой, под которым крепилась довольно объемистая деревянная кадушка. С учетом скудного покаянного рациона кающегося грешника и шестидневного подготовительного поста, полностью очистившего кишечник юноши, емкости этой кадушки должно было хватить до конца путешествия.

Помимо прочих грузов, Сергей Петрович отчаянно хотел прихватить на племя хоть одного быка клана Рохан: все же это какая-никакая культурная порода, которая позволит начинать селекцию крупного рогатого скота не на пустом месте. Но из-за ограниченных размеров люка опустить скотину в трюм оказалось невозможно, а находясь на палубе, бычья туша мешала бы перебрасывать гик бизань-мачты с одного борта на другой при перемене галса. Малость поразмыслив, бессменный капитан «Отважного» решил перед следующим рейсом демонтировать бизань и сходить до Корнуолла только под грот-мачтой и мотором. Если случится такая необходимость (например, в случае поломки мотора), до дома можно дотянуть и на шестидесяти процентах от полной парусности. Правда, если разыграется хоть сколь-нибудь серьезный шторм, то от скота на палубе придется избавляться, сбрасывая его за борт; но этот риск надо признать неизбежным, так как другого способа доставки быков к Большому Дому просто не существует.

И вот все предварительные приготовления завершены, сходни убраны, отбывающие заняли свои места, а провожающие машут им с берега руками и головными уборами. Подступающий прилив приподнимает кораблик, и полуафриканки наваливаются на шесты, отталкивая его от берега и одновременно разворачивая носом в открытое море. Обратный рейс к пристани у Большого Дома с грузом касситерита начался. Госпожа Гвендаллион стоит у правого борта, обращенного к берегу, и в волнении кусает губы. С берега ей машут оставшиеся на хозяйстве Виллем-воин и Тревор-управляющий, но на душе у госпожи клана Рохан неспокойно, хотя она старается не подавать виду. Впрочем, там неспокойно последние десять лет, после того как ее муж пал в бою и оставил фамилию без твердой мужской руки.

Совсем по-иному настроен отец Бонифаций. Оставляя позади прошлое, к которому уже нет возврата, он всей душой стремится вперед, к новым открытиям и новым свершениям. Ведь он действительно очень хороший священник, верящий в то, что он проповедует, и в то же время осознающий, что мир устроен Творцом значительно сложнее, чем кажется на первый взгляд. А еще он умен и никогда не выскажет своего мнения, прежде чем досконально не разберется в сути вопроса. Впереди его ждет титанический труд по окормлению нового народа и созданию нового Писания для нового мира.


Тогда же и там же, отправляющийся в плавание «Отважный».

Гвендаллион, вдова Брендона ап Регана, временная глава клана Рохан.

Моя фамилия остается здесь, а сама я уплываю неведомо куда: быть может, и взаправду в самую настоящую страну колдунов. Да и прежде мы, думнонии, спасаясь от неумолимого саксонского прилива[5], переселялись за море в страну Арморику (нынешняя Бретань). Но то было совсем другое дело, то были известные нам земли, где жил родственный нам народ и о которых было хорошо известно по рассказам путешественников и купцов. Но тут, за морем, нас ожидает неизвестность, новая страна, о которой мы знаем только по рассказам нашего нового друга Виктора. Там главный воин ездит на рычащем чудовище, там прирученная молния светит в ночи на целые мили, а люди все как один говорят на неизвестном нам языке, который мне еще предстоит выучить, чтобы не быть глухой и немой в стране слышащих и говорящих.

Мое необузданное кельтское воображение показывает мне воистину ужасную картину. Я представляю себе, что оставшиеся на берегу Гуг, леди Люсия, а также три их темненькие спутницы нежданно оборачиваются морскими птицами, двумя белыми и тремя черными, и, с криками поднявшись ввысь, летят вослед уплывшему кораблю, оставив обреченных членов клана Рохан ждать смерти, не имея ни твердого руководства, ни последнего утешения верой… Я не знаю, почему согласилась на эту авантюру – видимо, Сергий ап Петр был очень убедителен; и вот берег с родными мне людьми скоро исчезнет в туманной дали. Но в этой печали я не одна. Вместе со мной родных им людей покидают дети клана Рохан, причем не только те, которые не доросли еще головой даже до плеча взрослого, но и почти зрелые девочки, которые так лихо отплясывали на празднике вместе с темненькими молоденькими женами пришельцев. Я попыталась возразить против их отъезда, но получила моментальный отпор.

– Не положено, – сурово сдвинув брови, сказал князь Сергий ап Петр, и эти слова были понятны даже без перевода, – эти девочки – будущее клана Рохан и всего нашего народа, и таскать тяжелые корзины на промозглом морском ветру – не лучший способ сохранить их здоровье…

Потом он через Виктора о чем-то переговорил с капелланом. Тот говорил на латыни, не переводя свои слова и слова чужеземного князя на язык думнониев. И наконец они пришли к определенному согласию – и отец Бонифаций посмотрел в мою сторону.

– Дочь моя, – нараспев произнес он, – князь Сергий ап Петр сказал, что, поскольку ты добрая христианка, то он не будет проводить над тобой шаманский обряд временного усыновления детей, порученных твоему попечению, как он сделал бы с любой из местных женщин. Но нечто подобное именем Бога-Отца проделать с тобой могу уже я. Поклянись же спасением своей души, что до тех пор, пока их матери не воссоединятся со своими чадами и не смогут снова исполнять свои родительские обязанности, ты будешь относиться к врученным тебе детям не только как госпожа клана, но и как их родная мать. Ты ответственна за них как за собственных детей и даже больше, ибо и дано тебе от рождения больше, чем их матерям. Клянись в том, что ты не будешь пренебрегать этими детьми, не обделишь их ни своей любовью, ни лаской, ни добрыми наставлениями по жизни, ведь они часть твоей фамилии, а значит, часть тебя самой!

И тут я поняла, кого мне напомнил князь Сергий ап Петр. Не покойного мужа, на которого он походил весьма мало и обликом и поведением, а моего отца Тристана ап Эмриса из клана Логан. У того всегда находилось доброе слово и хороший совет для всех членов большой фамилии, а смерды в окружавших наше поместье деревнях не уставали славить доброго господина.

– Хорошо, падре, – сказала я и тут же со всей серьезностью принесла требуемую клятву.

И вот сейчас, положив руки на плечи семилетней Дженнифер, дочери Альбина-гончара, и восьмилетней Уне, дочери Марвина-рыбака, я вдруг почувствовала, что эти девочки, которым тоже страшно расставаться с родными и отправляться в далекую и неизвестную страну, вдруг стали мне такими близкими и родными, почти как мои собственные дети. Другие девочки, постарше: дочь Тревора-управляющего Авалон, дочь Онгхуса-кузнеца Бриджит, дочь Корвина-плотника Эна, а также дочь Виллема-воина Фианна и моя дочь Шайлих, – стояли у меня по бокам и также смотрели на то, как берег, который только что был впереди, теперь оказывается позади. Я чувствовала, что, несмотря на разницу происхождения, все мы теперь одно целое, и это чувство наполняло меня непонятным трепетом.

В этот момент разворот корабля завершился, и нос его теперь смотрел прямо от берега; под палубой снова ожил тот урчащий зверь, голос которого мы слышали в тот день, когда судно Сергия ап Петра только прибыло к Берегу Нерожденных Душ. Босыми ногами (обувь даже у леди была только для холодного времени года) мы ощутили мелкую дрожь деревянных досок под ногами, отчего девочки вокруг меня испуганно завизжали. Потом Сергий ап Петр передвинул какой-то жезл, звук урчания изменился, а корабль сам, без гребцов и парусов, быстро поплыл в открытое море. Обернувшись назад, я увидела полосу вспененной воды, тянущуюся позади нас, а посмотрев на нашего нового князя, убедилась, что вид у него спокойный и даже скучающий, он уверенно держался руками за колесо с ручками, не демонстрируя особого волнения – а значит, и нам не нужно ничего бояться. Увидев, что я смотрю в его сторону, он ободряюще кивнул и что-то сказал на своем языке. Этот кивок окончательно вселил в меня уверенность, что все идет так, как надо.

– Прекратите визжать, девочки, и позорить клан Рохан! – сказала я своим временным дочерям. – Берите пример с местных – они не видят в этом рычании ничего опасного, как и мы с отцом Бонифацием. Ведите себя скромно и с достоинством, не заставляйте князя Сергия ап Петра пожалеть о том, что он вообще взял вас с собой, ведь даже темнокожие дикарки смотрят на вас с осуждением.


Пару часов спустя, открытое море, коч «Отважный», курс юго-юго-восток, скорость семь узлов.

отец Бонифаций, капеллан клана Рохан.

Для отца Бонифация это путешествие из безвременья Берега Нерожденных Душ оказалось не только величайшим испытанием в жизни, но и величайшей возможностью постигнуть замысел Творца. А чтобы использовать эту возможность надлежащим образом, он присоединился к урокам языка, которые леди Ляля давала леди Гвендаллион, обнаружив гораздо больше способностей к обучению, чем госпожа клана Рохан. Учить язык лучше у того, кто знает его с детства, а не у того, кто сам за пару месяцев нахватался верхов и по большому счету сам нуждается в переводчике.

Вот и сейчас священник стоял на палубе и старательно наблюдал за тем, что происходит вокруг, жалея, что не понимает смысла произносимых слов. Впрочем, Сергий ап Петр не отличался особым многословием, да и его команда не требовала длинных объяснений. Когда задул подходящий ветер, темнокожие девки ловко развернули паруса (священник даже удивился тому, как просто это было сделать), рычание зверя под палубой стихло – и корабль, почти не снижая скорости, ходко заскользил по глади вод под одними парусами. Потом князь Сергий ап Петр уступил место у колеса с ручками одной из своих темных жен по имени Алуанна, но сам при этом никуда не ушел, а, подняв к глазам странный прибор из двух соединенных между собой цилиндров, принялся смотреть через него на горизонт.

Вопросы распирали священника так, что казалось, голова его сейчас лопнет от возникшего внутри давления. А ведь путешествие только началось… Но тут, к его счастью, поблизости оказался Виктор, который смог удовлетворить хотя бы часть его любопытства.


[

Тогда де и там же.

Виктор де Легран, французский дворянин 16-ти лет от роду, год рождения 1777-й]

За последние полтора месяца я уже успел более-менее изучить общество, членом которого оказался волею судьбы. Хотя, по правде говоря, общество, созданное русскими выходцами из двадцать первого века, далеко не худший вариант. Я ведь мог умереть на революционной гильотине или до конца дней влачить жалкое существование в племени дикарей. Здесь же я сыт, одет и обут во все новое. И пусть эти вещи грубой местной выделки, но они прочны, добротны и практичны. Никакого сравнения с вонючими шкурами дикарей. Помимо того, поскольку я грамотен и обладаю широким кругозором вкупе со многими полезными навыками, моя особа оказалась приближенной к русским вождям, что сулит мне дальнейшие перспективы.

Правда, с предложением обучать русских искусству фехтования вышла незадача. Отставной русский офицер господин Андре скептически посмотрел в мою сторону и предложил учебную схватку, где я буду вооружен шпагой и кинжалом, как и положено дворянину, а он будет иметь в распоряжении большой и малый нож. Эта схватка (правда, без свидетелей) состоялась перед самым нашим отъездом и принесла мне величайшее разочарование. Несмотря на то, что мое оружие было почти в два раза длиннее, чем у господина Андре, я почувствовал себя несчастным мышонком, с которым играет старый опытный кот. Хорошо, что этого не видел никто из посторонних. Теперь я верю в бытующие здесь рассказы, что год назад этот человек лишь при небольшой помощи месье Гуга и огневой поддержке со стороны остальных вождей лично зарезал больше десятка кровожадных дикарей, которые ничего не смогли с ним поделать своими дубинами. А потом, как это и диктуют традиции, он там же, на поле боя, произвел своего помощника в дворяне, торжественно вручив ему кривой меч вместо мужицкого топора.

Зато востребованным оказалось мое умение обращаться с лошадьми. Я хоть не конюх, но каждый дворянин, находясь в походе, должен уметь обиходить своего четвероногого боевого товарища. И хоть лошади у русских первобытные, – широкой, крепкой конституции, с короткими ногами, – все равно это благородные лошади, а не какие-нибудь тупые мужицкие ослы. Так что место главного коневода – мое. А то понабежали к табуну разные особы женского пола со своими нежностями. А в этом походе выяснилось и то, что не зря я с детства зубрил латынь под надзором духовника нашей семьи старого доброго пастора Эугенио, который, несмотря на всю свою доброту, беспощадно сек меня мочеными розгами по заднице за ошибки в склонениях и спряжениях. Вбитых в меня знаний оказалось достаточно для того, чтобы я смог вступить в разговор с британским священником из начала седьмого века от Рождества Христова. Подумать только – когда мы находились в своих родных мирах, нас разделяло почти тысяча двести лет! За это время изменилось все: государства, народы, языки; и только древняя латынь, которая была мертвым языком уже в те далекие времена[6], смогла наладить между нами нить взаимопонимания.

Мне падре Бонифаций ничуть не напоминал католических священников из нашего просвещенного века. Лучшие из них отправились за океан проповедовать дикарям, а на то, что осталось, и глаза бы мои не глядели. Стоило подуть ветру перемен – и только отдельные из них оказали сопротивление революционерам, а остальные либо бежали, либо покорились узурпаторам. Падре Бонифаций оказался священником совсем другой породы. Видно, что в нем яростным пламенем горит огонь Веры, и притушить это пламя не способны никакие обстоятельства, включая попадание в те времена, до рождения Девы Марии и младенца Иисуса, когда Творец единолично правит на небесах, не нуждаясь в помощниках. Человечество вельми еще невелико и неразумно, и пищит как новорожденное дитя в люльке.

Назад Дальше