. .
Дома я все рассказал маме. Она, как я и ожидал, выслушала меня очень ласково и долго вглядывалась в портретик.
Знаешь что, Кира, сказала она, я боюсь, что ты потеряешь свой медальон. А ведь жалко было бы, правда?
Жалко, уныло согласился я.
Хочешь, я его спрячу?
Спрячь. Только можно мне его поносить до вечера?
Мама, конечно, согласилась.
Вечером в постели я еще раз говорил с ней о Вале.
Она придет к нам, мама, и будет с нами жить. Она обещала. Ты рада? закончил я свой рассказ.
Да, милый, я буду рада.
Прощаясь со мной, она сняла с меня медальон и опустила в свою шкатулку. Я до сих пор вижу ее жест: сначала скрылся кружочек с камешком, двойной змейкой легла цепочка
Когда ты захочешь на него посмотреть, ты мне скажешь, проговорила мама, целуя меня.
А у меня давно уже капали на подушку слезы.
Сюрприз
В доме было тихо. Мама с Женей легли спать, сестры готовились к экзаменам.
Побродив по пустым комнатам, переглядев в сотый раз на стенах все картины, перелистав в гостиной все альбомы, я только что поудобнее расположился с книгой в своем любимом мягком кресле, как послышался голос нашей горничной:
Кирилл Сергеевич! А Кирилл Сергеевич!
Что такое? лениво отозвался я. (Наверное, опять тарелку разбила и боится сказать.)
Барин, миленький, я сейчас на минутку отлучусь из дому. Не можете ли вы открыть дверь, когда позвонят? торопливо шептала Маша. Только скажите, что никого дома нет.
Я сразу согласился. Очень весело открывать дверь!
Я бросил книгу, влез на подоконник и стал следить за прохожими. Вот идет какая-то дама с мальчиком. Какой славный мальчик! Дай Бог, чтобы к нам! Проходят под нашими окнами. Я стучу по стеклу. Мальчик поднимает голову, дама смеется и грозит пальцем. Нет, мимо. Вот студент. Куда он так спешит? Двое мастеровых, баба в платке, какой-то господин с тросточкой Столько людей, и все не к нам!
Сосчитаю до ста, думаю я, наверное, за это время кто-нибудь позвонит!
Считаю возможно скорее, отстукивая пальцем по стеклу.
Господи, уже семьдесят, и все никого! Дело идет к девяноста счет постепенно замедляется. Восемьдесят девять
Проехал пустой извозчик.
Девяносто девяносто один, нарочно растягиваю слова, девяносто два, девяносто три, девяносто че-ты-ре, какая скука, девяносто пять.
Когда Маша дома, все время звонят, в кои-то веки открываю я и никого!
Девяносто шесть Девяносто семь
Пальцы совсем прилипают к стеклу.
Девяносто восемь
Тут мне начинает казаться, что я с пятидесяти перескочил прямо на семьдесят. Приходится начинать с середины.
Идут, идут, и зачем все идут? Высунуться разве в форточку и крикнуть что-нибудь городовому?
Пятьдесят три.
Тут мое внимание привлек выезжавший из-за угла экипаж. Толстый кучер крепко натянул вожжи. Лошади в серых яблоках быстро несутся по переулку. В экипаже какой-то господин, с ним двое мальчиков. Да это дядя Володя! Сейчас будет звонок.
Я быстро спрыгиваю с подоконника и бегу в переднюю. Звонят. Сердце бьется быстрее.
Дядя Володя, какой он важный! Статный, высокий, седой! У нас дома говорят, что у него греческий профиль. Почему греческий? Я знаю одного грека из фруктовой лавочки. Нос у него крючковатый, глаза черные
Эта фрукта перваго сорт, говорит он.
Дядя Володя не такой: у него прямой нос и серые глаза.
Все это быстро проносилось у меня в голове, пока дядя и двоюродные братья-гимназисты, глядевшие на меня свысока, снимали пальто и оправлялись перед зеркалом.
Только в столовой я вспомнил о Машином наставлении. Но было поздно: дядя Володя уже сидел у стола, мальчики рассматривали обои.
Ну, Кира, где же мама? начал дядя Володя.
Она за покупками уехала на Кузнецкий, храбро глядя ему в глаза, ответил я.
А сестры дома?
Нет, они тоже уехали.
Bcе? Куда же?
В Пассаж.
Гм Дядя Володя побарабанил пальцами по столу. А папа дома?
И папа тоже уехал
В Пассаж? докончил дядя.
Я не знаю, куда он уехал! с отчаянием воскликнул я.
Мальчики переглядывались, дядя барабанил пальцами.
Женя-то по крайней мере дома?
И Жени нет, никого нет!
Вдруг из маминой спальни раздался громкий зевок. Я так и замер от ужаса.
Это кто же зевает? спросил дядя.
Я, не отвечая, летел к сестрам в комнату.
Дядя Володя там сидит! Я сказал, что никого дома нет! шепчу я, открывая дверь.
Дверь с шумом захлопывается. Я стою на середине залы красный, готовый расплакаться от смущения.
А это кто? дядя указывает на беспощадную дверь.
Там Там Женя мне сюрприз готовит! упавшим голосом отвечаю я.
В эту минуту на пороге маминой спальни показывается Женя! Только что вставший, заспанный, сладко зевающий Женя.
Где же твой сюрприз? иронически улыбается дядя.
Женя удивленно трет глаза:
Я с мамой спал!
И теперь при каждой встрече со мной дядя неизменно спрашивает: «Ну, а как твой сюрприз?»
В Пассаже
Для меня навсегда осталось загадкой, почему у всех немецких бонн непременно есть жених и этот жених непременно Карл.
Они могут различаться друг от друга цветом лица (вернее, оттенком румянца бледных Fräulein не бывает), прической, манерой наказывать и прощать, но у каждой из них на комоде мы неизбежно найдем фотографическую карточку с надписью: «Моей горячо любимой Доротее Эльзе Сусанне от ее верного Карла».
У этого Карла высоко поднятая голова, закрученные усы, широкие плечи и выдвинутая грудь с двумя дугами блестящих пуговиц.
Такой Карл красовался на комоде и у нашей Fräulein, и о нем рассказывала она в тот день на прогулке Лене. Этот рассказ мы, дети, знали уже давно, с первого дня ее приезда.
У ее Карла были голубые глаза, веселый характер и цитра, на которой он играл три вещи: «О, Tannenbaum, о, Tannenbaum», «Die Wacht am Rhein» и «Kommts Vöglein geflogen»[7] Кроме того, он хорошо танцевал и пел на вечерах «Schnadahüpfeln». Этого слова я, даже после старательных разъяснений Fräulein, никак не мог понять. Мне эти «Schnadahüpfeln»[8] представлялись в виде маленьких прыгающих насекомых с очень длинными ногами. В конце концов я так и решил, что он, несмотря на свои двадцать три года и усы, пел именно о них.
В тот день незадолго до прогулки Fräulein получила от него письмо и с новым жаром рассказывала о нем Лене.
Он недавно катался на лодке в Тиргартене со своей тетей. О, он прекрасно гребет! Если бы вы только видели, Ленхен, как он красив на воде! Взмахнет один раз веслами, и лодка уже на середине озера! Дома вы сама прочтете его письмо. Недавно он был приглашен в крестные отцы к своему товарищу и дал своей крестнице мое имя Сусанна. После крестин он с ней фотографировался, я скоро получу эту карточку. Как вы думаете, Ленхен, в какую рамку ее лучше вставить?
Я думаю, в золотую? нерешительно сказала Лена.
О, нет, Gott bewahr! Он ведь сам золотой, я хочу сказать блондин. Я думаю, к его волосам лучше всего пойдет голубая рамка небесного цвета.
А по-моему, малиновая, вставил я свое слово.
Ты еще слишком молод, чтобы судить об этом, строго сказала Fräulein и, обернувшись к Лене, продолжала свой рассказ.
В Пассаже было пестро и людно. У витрин стояли нарядные дамы; то и дело открывались и закрывались двери магазинов, впуская и выпуская покупателей. Сквозь стеклянную крышу синело осеннее небо.
Взглянув наверх, я вспомнил небесно-голубую рамку, свой совет и последовавшую за ним фразу Fräulein.
Мне семь лет, и я слишком молод! Но если я слишком молод, зачем мне слушать о Карле? В Пассаже столько вещей более привлекательных и подходящих для моих семи лет. Например, кондитерская, где такие красивые пирожные, или игрушечный магазин, или
Я оглянулся: Fräulein, увлеченная разговором, очевидно, не думала обо мне; Лена, хотя и не увлеченная, тоже не смотрела в мою сторону.
Дойдя до угла, я быстро свернул в боковой ряд и бегом пустился вперед. Моей ближайшей целью было разыскать большого белого медведя с тарелкой в лапах у двери мехового магазина. Из-за него, собственно, я и упросил Fräulein пойти в Пассаж. В одной немецкой книге я прочел его историю. Детство и молодость его прошли в ледяном дворце на берегу океана. Там он был королем над всеми медведями. Утром он пил рыбий жир, конечно, не такой противный, как мой; после обеда ему подавали на серебряном блюде целую гору мороженого. По окончании утреннего завтрака он шел в тронный зал, усеянный бриллиантами, и судил всех других медведей. Вечера его проходили частью в катании на санях, частью в танцах, медведи отлично танцуют на льду. Все стены его дворца были увешаны ледяными лампочками, в середине которых пышным цветком горело голубое пламя. При первом взмахе королевской лапы музыканты брались за трубы, и бал начинался. Не знаю, можно ли назвать балом, когда танцует один? Потому что он танцевал один королева в это время укладывала своих медвежат спать. И вот однажды ночью пришли во дворец какие-то страшные враги, увезли королеву с детьми в зверинец, а его приставили в Пассаж сторожить меховой магазин.
К этому медведю я и направил свои шаги. Найти его было не так легко ряды ничем не отличались друг от друга. Везде сияли витрины, всюду перед ними стояли дамы.
Мое внимание привлекла одна такая витрина, немного походившая на тронный зал короля-медведя. Толстое стекло напоминало лед, разноцветные камни, особенно бриллианты, стены его дворца.
Кто знает, может быть, их привезли сюда вместе с медведем? Может быть, они взяты из той тарелки, которую он так жалобно протягивает прохожим? Я стал разглядывать одну брошку бриллиантовую розу. В немецкой книге говорилось о лампочках-цветах. Когда они зажжены, они голубые; днем они должны быть белыми. Это, наверное, такая лампочка!
Через минуту я был в этом убежден и решил во что бы то ни стало возвратить ее медведю.
Я призадумался. Мои семь лет говорили мне, что без денег ее не отдадут, но мои семь лет говорили мне также, что за двадцать копеек, звеневших у меня в кармане, бриллиантовой лампы купить нельзя. После нескольких секунд колебаний я вошел в магазин.
Что вам угодно? с некоторым удивлением спросила меня барышня у прилавка.
Мне нужна бриллиантовая лампочка бриллиантовая роза поправился я, сообразив, что барышня не знает истории этой розы.
Бриллиантовая роза? Что же вы будете с ней делать?
Она мне нужна для одного дела. Это секрет!
Вот как! засмеялась барышня. А нельзя ли узнать какой?
Можно, только дайте мне розу!
Роза не моя, я не могу вам ее дать. Но скоро вернется хозяин, и я передам ему вашу просьбу. Вы подождете его?
Да, конечно.
Так сядьте вот сюда на стул и расскажите мне о себе. Кто вы, как вас зовут, сколько вам лет, почему вы без няни?
Я сел на указанный стул и начал:
Меня зовут Кира, мне семь лет, и няни у меня давно уж нет, но есть Fräulein.
Где же она?
Я замялся.
Вы, может быть, от нее убежали? Ай-ай-ай! Это нехорошо! Она, наверное, вас ищет, беспокоится.
Ничего не беспокоится, она сегодня утром получила письмо от Карла и совсем обо мне не думает.
Кто это Карл?
Ее жених, лейтенант. Он играет на цитре, у него голубые глаза и золотые волосы. Ему двадцать три года.
Это она вам все рассказывает? засмеялась барышня.
Нет, не мне, Люсе и Лене. Но я всегда слышу и уже наизусть все знаю. Я его терпеть не могу!
Почему же?
Когда Fräulein получит от него письмо, она три дня рассказывает, что он написал. Кончит и сначала, кончит и сначала
Барышня смеялась. Часы над кассой пробили три. В половину четвертого мы должны быть дома к обеду.
Вы, может быть, в другой раз зайдете? спросила барышня, заметив мой взгляд на часы.
Нет, мне в другой раз, наверное, не удастся Мне сейчас нужна роза
Хозяин, вероятно, долго еще не придет. Вы такой умный мальчик, такой развитой, послушайтесь меня: идите лучше к вашей Fräulein.
«Умный и развитой» мне понравилось; от совета я поморщился.
Знаете, Кира, эту розу, наверное, долго не купят, она очень дорогая, продолжала барышня. Когда вы будете побольше, вы придете за ней. Хорошо?
Я уже колебался. Гнев Fräulein меня мало трогал, но что скажет мама?
Барышня подошла ко мне и взяла меня за руку.
Я сберегу ее для вас!
Наверное?
Да, обещаю.
Хорошо со вздохом ответил я.
Барышня вышла и через минуту вернулась с каким-то господином.
Этот господин сейчас усадит вас на извозчика, и вы дадите ему свой адрес. Вы ведь знаете, где ваш дом?
Да-а уныло протянул я.
Так до свиданья. Вырастайте скорее! сказала барышня, целуя меня.
Господин взял меня за руку и повел к выходу.
..
Ночью я проснулся от какого-то бормотания в соседней комнате. Это Fräulein перечитывала вслух письмо своего Карла.
Детский сад
I
В одном из тихих переулков нашего города стоял маленький розовый особняк. За ним сплошной стеной поднимались старые дубы; в углу, между особняком и оградой, был грот, а в самом конце сада двухэтажный флигель. В этом флигеле жили мы.
Ах, какой это был сад! Сейчас же после утреннего чая мы выбегали туда, разбрасывая на бегу желтые листья, собранные в кучу садовником. Нашим любимым уголком был, конечно, грот. Он был сделан из серого пористого камня, уже обвалившегося кое-где, одна сторона его заросла плющом и травой, по другой поднималась железная лесенка, ведущая наверх, на площадку.
С этой площадки была видна улица, и мы с Женей целыми часами глядели сверху на прохожих. Кроме этого наблюдательного поста, нас часто можно было найти в закоулке между особняком и гротом. Там росли большие колючие кусты, в которых мы особенно любили прятаться. К тому же на них росли какие-то красные ягоды; садовник их ел, но нам старшие запрещали, так как считали их ядовитыми. Мы с братом окрестили их «змеиными». Но ни грот с его вышкой, ни место для пряток, ни змеиные ягоды не могли отвлечь нас от розового дома.
Вечно запертая высокая стеклянная дверь не давала нам покоя. По обе стороны от нее тянулись большие окна, за которыми видны были раскидистые пальмы, ровно обрезанные деревца с розовыми и белыми цветами, много толстых колючих кактусов и других интересных растений. Ключ от этой двери садовник всегда носил с собой. Отпиралась она лишь ненадолго рано утром, с приездом водовоза, когда мы еще спали.
Вообще этот дом казался нам таинственным: с утра в окнах второго этажа мелькали детские лица, часто оттуда доносилось хоровое пение или просто слова нараспев.
Мама, что там делается? спросили мы однажды.
Это детский сад. Вы скоро будете в него ходить.
А почему же в саду никого не видно? Там только садовник.
Это зимний сад! засмеялась мама.
Почему же он называется «детский»?
Это не детский, детский наверху. Впрочем, вы сами скоро увидите: с будущей недели вы будете ходить туда.
Разговор на этом кончился. Мы торжествовали: дом становился нашим.
Как будет злиться садовник! Уж теперь ему придется дать нам ключ! мечтали мы вслух с Женей.
Накануне долгожданного дня мы переговаривались перед сном.
Кира, как ты думаешь, можно будет рвать цветы? спрашивал Женя.
Конечно, можно. Теперь все будет наше.
Я беру розовые.
Нет, я!
Ведь они мои уже. Ты бери белые!
Сам бери белые, я розовые хочу.
Я первый увидел сад! Ты еще спал, а я везде был, все видел и выбрал себе розовые!
Во-первых, я их хотел для мамы, а во-вторых, ты можешь их брать. Я возьму себе пальмы, апельсины, лимоны, те белые цветы и и весь детский сад!
Я тоже хочу детский сад! обиделся Женя.
Нет уж, извини. Ты бы раньше брал! Оставайся теперь со своими розовыми!
Женя заплакал.
Хочешь, поменяемся? предложил я.
Хочу-у сразу успокоился Женя.
А дашь мне розовые?
Бери.
Только сад пусть будет общий!
Общий уже сонным голосом повторил Женя.
Мы заснули. Завтра волшебный дом раскроет нам свои двери.
II
Длинная полутемная передняя с зажженной у подзеркальника лампой; множество пальто, шляп, калош; шум детских голосов за стеной
Вам старшую мамзель? спрашивает прислуга.
Да, пожалуйста, утвердительно кивает мама.
Голоса за дверью на минуту стихают. Мы крепче прижимаемся к маме.
Сейчас придет учительница, говорит мама, будьте с ней повежливей и отвечайте на вопросы по-французски. А главное не бойтесь, вам тут будет очень весело.
Мама, а сад этот как внизу? и я указываю пальцем в сторону голосов.
Сейчас сам увидишь!
Мы смотримся в зеркало: какие у нас хорошие новые матроски! Совсем одинаковые, только якоря у меня побольше.
Bonjour, madame!
Я испуганно повертываю голову: перед нами «старшая мамзель». У нее желтое лицо, высокая прическа и темно-синее платье.
Это, наверное, ваши маленькие мальчики? продолжает она по-французски.
Мы кланяемся.
Можно их пока отвести к детям?
Пожалуйста. Идите, детки! говорит нам мама.
А ты с нами не пойдешь? спрашивает Женя, не отпуская маминой руки.
Я потом приду. Идите, милые! Не забывайте, что я вам говорила!
Мама целует нас. Mademoiselle берет нас за руки, сейчас мы войдем в наш сад! Длинный коридор, по стенам картинки со зверями, пока ни цветов, ни деревьев не видно Мы с Женей переглядываемся.