Внешняя суровость волжан компенсируется их глубокой сердечностью. Удивительно теплыми воспоминаниями поделилась со мной племянница Михаила Константиновича Ольга Васильевна Сидоренкова. Сейчас ей семьдесят лет, но один из дней ее далекого детства особенно ярко запечатлелся в ее памяти. Она помнит даже погоду тем утром. Начало сентября 1959 года в деревне Никулино, что в двадцати восьми километрах от Городца, выдалось по-летнему солнечным. Ольга Васильевна подчеркнула именно эту солнечность всей обстановки. Быть может, ее впечатление связано с праздничными обстоятельствами того дня, но, скорее всего, погода стояла еще летняя. В никулинской малокомплектной школе в тот день принимали в октябрята учеников младших классов. Чтобы добраться из Городца до Никулино, надо было сесть в так называемое грузовое такси. Это был обычный бортовой грузовик с тентом, в кузове которого стояли скамейки. Вот на этом транспорте за небольшую плату желающие могли проехать восемнадцать километров до поворота на Никулино. Остальные десять километров по грунтовой дороге требовалось пройти пешком. Логистика для местных жителей по тем временам вполне привычная, однако требующая усилий. Поэтому в никулинской школе в то солнечное утро никто не ждал представителей городецкой администрации. Но они появились. Причем не на горкомовском транспорте. Молодой секретарь горкома комсомола Михаил Треушников, прошагав от поворота с асфальта положенные десять километров, бодрый и освеженный прогулкой, успел к началу церемонии. Неизвестно, оказалось ли это сюрпризом для учителей и директора, но вот первокласснице Оле запомнилось на всю жизнь. Дядя Миша, веселый, красивый и улыбающийся, поздравил всех октябрят, раздал принесенные звездочки, а Оле прикрепил на фартук совершенно особый значок. Звездочка у нее была не металлическая, а из красного, похожего на леденец, пластика, и маленький кудрявый Ленин в центре выглядел как живой.
Слушая Ольгу Васильевну, я невольно припомнил, что и в моем детстве теплые пластмассовые звездочки с фотографией ценились гораздо выше металлических и холодных. Возможно, это было связано с их объемом. По сравнению с плоскими из металла они выглядели словно сделанные в 3D и даже как будто немного светились. Врученную дядей Мишей звездочку Ольга Васильевна хранила потом долгие годы.
Последующие приезды Михаила Константиновича из Москвы в Городец она вспоминает как большие семейные праздники. Все домашние непременно получали столичные подарки, после чего Треушниковы огромной компанией, включая родственников и друзей, ездили в лес и ходили на Волгу. Вечерами собирались пить чай и, конечно, пели хором. Приходил с баяном Валерий Георгиевич, звучала домра, и летел над закатной рекой замечательный вальс «Снова цветут каштаны». Пелись московские студенческие песни, протяжные украинские, а заканчивали, как правило, самой духоподъемной песней на все времена «Я люблю тебя, жизнь».
С друзьями. Городец. 1958 г.
К родственникам и вообще землякам Михаил Константинович всю жизнь относился с особенной теплотой. Его супруга Ольга Федоровна вспоминает, что в Москве к ним в квартиру могли позвонить совсем незнакомые люди, которые просились переночевать, ссылаясь на соседство в Городце, и Михаил Константинович всегда с готовностью принимал таких гостей. Им достаточно было сказать: «Здравствуйте, мы с вами с одной улицы».
Что же касается родни, то здесь он готов был просто расшибиться в лепешку. Его племянница Ольга Васильевна рассказывает, что он специально выделял из своего напряженного расписания целый день, когда она приезжала в столицу. Однажды примчался с дачи, чтобы встретить ее, в то время как вся его семья отдыхала за городом. Привез крупные астры, которые очень любил и самостоятельно выращивал для близких ему людей. В другой раз повез ее в недавно открывшийся музей Сергея Королева в Останкино, и тот день навсегда остался у нее в памяти.
Когда в возрасте сорока трех лет неизлечимо заболела ее мама, родная сестра Михаила Константиновича, врачи рекомендовали пить боржоми, но в Городце эту минеральную воду найти было невозможно. Ольга Васильевна вспоминает, как ее дядя скупал в Москве боржоми целыми сумками и через проводников отправлял на поезде в Горький (ныне Нижний Новгород). Делать это все приходилось ему самому ни секретарей, ни автомобиля у него не было. Вскоре в Москве стало известно об экспериментальном препарате для страдающих онкологическими заболеваниями, и Михаил Константинович приложил все мыслимые и немыслимые усилия, чтобы выйти на его разработчиков. Препарат еще не был запущен в производство, однако ему удалось убедить специалистов и получить у них заветное лекарство для своей сестры, за жизнь которой он боролся, даже когда надежды уже никакой не осталось. Ровно так же, по воспоминаниям Ольги Васильевны, вел он себя и по отношению к одной из своих однокурсниц. Уже перед самой своей смертью та попросила не оставить заботой ее сына, и Михаил Константинович хлопотал за него, где мог, присматривал, оказывал всяческую поддержку.
На свадьбу к племяннице Михаил Константинович приехал в Городец вместе с женой. Ольга Васильевна рассказывает, что он немедленно стал центром всего веселья шутил, пел, танцевал буквально до упаду.
«Ноги до сих пор пляшут, сказал он ей на прощание на следующий день. А ты, Оленька, между тем вот что заполучила мужичка, молодец. Теперь удержать старайся».
Житейская мудрость и глубокое понимание всего, что происходит с нами в жизни, делали его человеком светлым и потому всеми любимым.
«Вы знаете, сказала мне в разговоре Ольга Васильевна, я ведь никогда не видела его недовольным. Он ни на что не жаловался, все принимал как небожитель какой-то. Все заполнял собой. Стоило ему где-нибудь появиться, и вокруг становилось светло».
Характер Михаила Константиновича в ранние годы очень ярко отражается и в рассказе его родного брата Анатолия. Они приехали тогда на выходные на заводскую турбазу и наутро, в ожидании завтрака, сидели на крылечке своего корпуса. Время было раннее, голод уже подступал, и Михаил Константинович вынул из кармана куртки привезенного из дома сухого леща. Братья собрались разделить скромную трапезу, но тут к ним начали подходить соседи такие же голодные товарищи и друзья. Михаила Треушникова с живым интересом обступили, и он стал отрывать каждому по кусочку. В какой-то момент Анатолий понял, что брат раздаст все. Протянув руку из-за чьей-то спины, он получил еще одну крохотную порцию. Когда все разошлись, у Михаила от рыбы не осталось даже головы. Анатолий вернул ему перехваченную добычу, старший Треушников посмотрел на него, улыбнулся и сказал: «Спасибо, брат». Вспоминая теперь об этом, Анатолий Константинович смеется и повторяет: «Делильщик!»
Турбазы в окрестностях Городца в то время вообще были важной частью жизни для горожан. Там отдыхали рабочие местных заводов, зимой проводились лыжные соревнования, от заводских администраций выделялся транспорт, когда планировался коллективный выезд на подледный лов. Человек рабочей профессии чувствовал себя уверенно и спокойно. Владимир Михайлович Треушников, сын Героя Социалистического Труда, рассказывал мне, что их дом располагался неподалеку от судоремонтно-механического завода, откуда рабочие после смены часто возвращались домой, не переодеваясь. Это диктовалось отнюдь не их торопливостью или безразличием к внешнему виду. Люди просто гордились своим трудом и хотели, чтобы их принадлежность к нему была очевидной.
Вот из такого города, от таких людей и характеров Михаилу Треушникову предстояло уехать в Москву. Его брат Анатолий сказал мне, что занимавший тогда пост 1-го секретаря горкома ВЛКСМ Николай Миронович Белов собирался идти на повышение в горком партии, следовательно, Михаил Константинович мог занять его кресло, поэтому решение об отъезде, скорее всего, далось нелегко. «Ему все светило», уверяет Анатолий Константинович. И тем не менее выбор был сделан. Иногда мы совершаем поступки, причина которых скрыта от окружающих или воспринимается ими как блажь. Умеренность и благоразумие, заключенные в максиме «От добра добра не ищут», наверняка уберегли многих от безрассудных порывов. Но кто скажет, сколько удивительных человеческих судеб они парализовали? Какие возможности оказались упущены? Какие горизонты не распахнулись для осторожных?
Абитуриенты из Городца штурмовали тогда в основном вузы соседнего Горького, и на этом фоне решение поступать на юридический факультет МГУ было сопоставимо, пожалуй, с попыткой записаться в отряд космонавтов. По тем временам событием в Городце становился приезд мотоцикла на соседнюю улицу. Посмотреть на такое диво сбегался целый квартал. А тут легендарный университет. Поэтому в итоге гордился весь город. Исполнявшая в конце пятидесятых обязанности комсорга на строчевышивальной фабрике Валентина Савельевна даже полвека спустя при встрече с родней Михаила Константиновича всякий раз неизменно спрашивала: «Как там Миша?»
Потому что в один прекрасный день этот самый Миша, имея в реальной перспективе карьеру по партийной линии, сел в поезд и в одночасье сменил ее на то, что пока лишь угадывалось в тумане.
Москва. Развитие мелодии
Летом 1960-го, когда Михаил Треушников приехал в столицу, никто еще не видел фильма «Я шагаю по Москве». Данелия сдавал свою дебютную картину «Сережа», Шпаликов работал над сценарием «Заставы Ильича». Знаменитой песни в исполнении юного Никиты Михалкова на то время никто пока не слышал. Ее просто не существовало. Эту песню запоют по всей стране только через три года. Миллионы людей будут с упоением распевать: «А я иду, шагаю по Москве», и каждый из них, где бы он ни находился в Иркутске, Воркуте или в Горьком, всем сердцем почувствует, что шагает именно по Москве. По сияющим, распахнутым улицам, по площадям, залитым свежим ливнем, по тому самому древнему городу, который вечно молод и несет надежду на новую жизнь.
Осенью 2021-го я пришел в одну старую московскую квартиру на Малой Бронной, чтобы поговорить о студенческих годах Михаила Константиновича с инспектором его курса Екатериной Владимировной Ремизовой, и первое, что она мне о нем рассказала, удивительным образом совпало с еще не снятым на момент его приезда в Москву великим фильмом. Выйдя из Курского вокзала на улицу Чкалова, Треушников со своим чемоданчиком отправился в приемную комиссию МГУ через весь город пешком.
«Вот это вот запомните», попросила меня Екатерина Владимировна.
И я запомнил.
«Наш пешеход», как назвала она прибывшего из Городца абитуриента, подал документы и заселился в общежитие на Стромынке. В старинных корпусах эпохи Петра Первого изначально располагалась полотняная фабрика, производившая парусину для российского флота, потом был приют для ветеранов-моряков, потом еще много чего, а вот теперь в этих пропитанных историей стенах переживали съехавшиеся со всей страны будущие студенты. От нынешней абитуры они отличались кардинально. Вчерашние школьники среди них практически отсутствовали. На юрфак требовался рабочий или армейский стаж, и это отрезало добрую часть амбициозной желторотой оравы. Лазейки, конечно, всегда отыскивались, и те, кто был пошустрей, уходил в выпускных классах в школы рабочей молодежи, чтобы параллельно подкопить стаж, однако основной поток состоял из настоящих серьезных людей. Михаил Константинович вспоминал, что с ним поступали шахтеры с Донбасса, монтажники-высотники со строительства высоковольтных ЛЭП, сотрудники уголовного розыска и даже бывший командир минного тральщика. В общем, крепкий народ. И тем не менее все эти повидавшие жизнь люди волновались перед экзаменами не меньше обычных выпускников. Впрочем, наверное, даже больше. За опытом практической жизни трудовой и военной они подзабыли, что такое сидеть за партой, писать сочинения, зубрить съезды РСДРП и правила спряжения глаголов. Командовать боевым кораблем некоторым из них было намного проще.
Не отставал от своих новых товарищей в этом отношении, разумеется, и «наш пешеход». Треволнения начались прямо с подачи документов. Золотых медалистов ранее освобождали от вступительных экзаменов, что, скорее всего, послужило одним из побудительных мотивов двинуться из Городца, поскольку педагогическое училище Михаил Треушников окончил с отличием. Однако в Москве его ожидал неприятный сюрприз льготу по медалям именно в том году отменили. Сдавать надо было все на общих основаниях. Более того, в городецком дипломе не стояло отметки по иностранному языку. Он просто не входил там в учебную программу. Ни один факультет МГУ, кроме юрфака, абитуриентов с таким пробелом в 1960 году не принимал. Выбора у Треушникова практически не осталось. Таким, как он, по этой дисциплине автоматом ставили тройку, и уже на старте они оказывались в крайне невыгодной позиции догоняющих. Чтобы набрать проходной балл, от них требовались только отличные оценки по остальным предметам.
Здесь надо пояснить, почему юридический факультет МГУ пошел тогда на столь необычные меры. Дело заключалось в неизбежно приближающемся коммунизме. В ожидании этого светлого события великий магистр дополненной реальности Никита Хрущев «прозорливо» считал, что при новом общественном строе, наступление которого намечалось в ближайшие двадцать лет, профессия юриста себя изживет. Действительно, кому нужны крючкотворы и законники, когда отомрет само государство? Как именно это произойдет, всем, естественно, было невдомек, однако конкурс на юрфак заметно упал. К тому же в тренде в те времена уверенно держались «физики и лирики». Откликаясь на этот дискурс, Михаил Ромм уже обдумывал план своего интеллектуального блокбастера «Девять дней одного года». До премьеры оставалось чуть более полутора лет. А Марлен Хуциев через два года снимет в Политехническом тот самый культовый поэтический вечер с Евтушенко, Ахмадулиной, Окуджавой, Вознесенским, Рождественским и другими. Напряжение того, что сейчас называется модой, клубилось в тогдашней Москве исключительно вокруг этих полубогов и богинь. Суперзвездами также являлись геологи. Этим разрешалось почти все. Михаил Константинович вспоминал, как вернувшиеся с полевой практики бородатые студенты геофака возлежали на своих рюкзаках в главном здании МГУ и распевали под гитары мужественные и прекрасные песни о нелегкой жизни в тайге. Юристы на этом фоне в плане популярности, разумеется, сильно проигрывали. Ко всему прочему, необходимый рабочий стаж для поступления в том году увеличили с двух до трех лет, что привело к сокращению количества поступающих. Все эти факторы вынудили руководство юрфака пойти на определенные послабления в процедуре приема абитуриентов. Но в итоге даже автоматическая тройка по иностранному языку не компенсировала проблему недобора. Екатерине Владимировне Ремизовой, занимавшей в 1960 году пост ответственного секретаря приемной комиссии на юридическом факультете, пришлось отправиться к своим коллегам на филфак и философский факультет, чтобы забрать у них тех нескольких человек, кому не хватило одного или двух баллов. Вот так странно и прихотливо порой работает общественное сознание, выводя вдруг на передний план те или иные феномены и ставя под угрозу другие не менее важные, но с точки зрения моды теряющие свою актуальность. В общем, стихи стихами и синхрофазотроны чернобылями, а у памятника Ломоносову на Моховой летом шестидесятого все же толпились будущие юристы. Нервничали, надеялись, ожидали результаты экзаменов и не подозревали, что на их плечи уже легла ответственность за то, чтобы в последней трети двадцатого века юридическая наука в нашей стране не обратилась в профанацию, а сферу законодательства и исполнения законов не захлестнул губительный для всякого гражданского общества хаос. В котором уже ни до поэзии, ни до ядерной физики никому нет никакого дела.