С каждым словом сила вливалась в его изможденное тело, и вот мог он уже встать на ноги, а когда прочитал Богородицу, то смог медленно пойти по дороге. Надсаживаясь, вынул он из плетня осиновый кол и побрел, опираясь на него, как на костыль.
Долго брел он, читая молитвы, пока не пришел на пыльный бахмутский майдан, где ветер гонял всякий сор, потому что весь Бахмут и казаки, и мещане, и крестьянский люд были в соборе.
Полон был собор и жарко горели свечи. Посреди храма стояли два гроба. Емельян притиснулся поближе и взглянул в лица мертвецов. В одном гробу лежала Марьяна, все такая же прекрасная, как и при жизни. И только показалось Емельяну, что сквозь прикрытые ее веки с черными ресницами неотступно следят за ним горящие ведьмины глаза.
Он глянул во второй гроб, и мороз подрал его по коже. Во втором гробе, в полной воинской справе, лежал он сам. Да так будто только заснул еще и румянец не погас на его молодом, чуть тронутом смоляной бородкой лице.
Из алтаря вышел священник и весь причет, чтобы совершить отпевание, но в этот момент толпа раздалась, и старуха явилась ко гробу:
Люди! закричала она молодым звонким голосом. Люди, не верьте глазам своим! Это не Марьяна и не хорунжий, а ведьмаки-оборотни, что украли наш облик и молодость!
Кто пустил сюда эту сумасшедшую! зашептали в толпе. Кто она?
Та кто ж ее знает! Уж два года, как явилась неизвестно откуда, и живет в доме атамана. Сразу, как он уехал на войну.
Старуху оттеснили, затолкали.
И тут Емельян, которого толпа вынесла ко гробу, высвободил руки и что было силы воткнул осиновый кол в грудь лежавшему во гробе хорунжему.
Страшный вихрь с воплями и визгами понесся по собору. Вылетевши из гроба черной птицей, взвилась ведьма, заслоняя собой гроб хорунжего, который извивался и шипел, как червь, пригвожденный шилом.
И тут Емельян увидел рукоять своей сабли, висящую перед об разом Божьей матери. Черная рукоять, как крест, висела на темляке, подвешенном на лампаде.
Господи Боже мой! Владычица Богородица! закричал Емельян, и голос его вдруг наполнил всю церковь. Умоляю вас памятью всех мучеников и страстотерпцев, памятью матери моей и многострадального верного казачества; придите ко мне на помощь!
Яркий луч вырвался из лампады, и скользнула по нему прямо Е руки казака рукоять со святыми мощами.
Силою честнаго животворящего креста! прокричал казак Изыдите от нас силы зла! Вернитесь туда, где ваше место! и швырнул реликвию прямо в сатанинский клубок.
Грохнуло в храме, черный клуб дыма, стая ворон и летучих мы шей метнулась под купол. Ахнула и раздалась толпа, увидев, что в гробах больше нет ни Марьяны, ни хорунжего, а лежит страшный писарь, проткнутый осиновым колом, и старуха с раскроенным рукоятью сабли черепом.
Два трупа тихо потрескивали, как тлеющие угли, сжимаясь и уменьшаясь в размерах. И вот уже нет ни их, ни гробов, а куча пепла лежит посреди храма.
Марьяна! крикнул Емельян, дивясь тому, что вернулся егс прежний голос, и прежний облик, и сила.
И увидел подлинную Марьяну, словно вышедшую из иконы. Она подошла к куче остывающего пепла, вынула оттуда рукоять сабли, золотое монисто и повесила их под иконой Божьей матери. Луч света упал на пепел из-под купола, и он исчез, как исчезает весною снег, не оставив следа.
Пышная была свадьба в Бахмуте! Веселым застолье, но никто из гостей, даже шуткой, даже обиняком, не вспоминал, как молодые и прекрасные Емельян и Марьяна были жертвою колдовства, как адские силы похитили их молодость, превратили в старуху и безобразного старика. И как силою веры и стойкостью они все одолели.
А через год вел на войну хорунжий Емельян запасной Бахмутский полк на смену тому, что сражался в Прусских болотах, и провожала его молодая жена с младенцем на руках. И только ранняя седина на висках совсем молодых людей говорила о том, что выпало им на долю.
КОНЬ ОГОНЬ
Жил-был казак. Померла у него жена. Осталась девочка семилеточка Настенька. Погоревал казак, погоревал, да и женился на другой. Тоже на вдове с двумя девочками постарше своей-то дочки. Думал в доме хозяйка будет, а таку королеву привел хоть из дому беги! Села она со своими дочками казаку на шею да поехала! А весь дом да хозяйство на семилеточку девочку повесили, на Настеньку! Та, беднушка, с утра до вечера по хозяйству колотилась! И скотина, и птица, и по дому работа все на ней. А благодарности и не дождешься, все тычки да щипки. Мачеха-то, сказывают, ведьмой была. По молодости с рогатым зналася, и чьи это дочки не ведал никто. Сама-то она, вишь, нездешняя была. Где-то уж казак ее выискал, отродясь в станице таких-то не было!
Сам-то норовил все подальше от дома держаться: то в табунщики, то в отарщики. Вот в станице-то и поговаривали, что завороженный он. Что же за казак такой, который за дитя заступиться не может? А он, вишь ты, при новой жене остолбенел!
Все же, хоть не заступался за дочь, а при нем мачеха меньше лютовала, а как погнали его на войну в чужедальние края, так совсем Настеньке житья не стало. А отец, как поехал в полк, так и загинул: и год его нет, и два, и три У мачехи родные дочери стали в возраст входить, а женихов-то нет. Сказано ведь, добрая славушка лежит, а худая бежит! Какому казаку охота на шею хомут надевать? Было б за что! А то страшные, неряхи, злющие да ленивые Целый день на перинах валяются, на женихов пасьянсы раскладывают. Да как по картам ни выходит, а по-настоящему то ничего нет!
Мачеха от этого в порошок готова была Настеньку известь. Нашла на ком зло срывать. А та без ответу ночью проплачет да снова работает. Уж и атаман мачехе грозил, и старики увещевали все без толку! лютует; а ради Настеньки да отца мачеху из станицы не гнали.
А тут новая беда: привели с войны коня боевого, да шинель, да фуражку пулей пробитую погиб казак! Осталась Настенька сиротою. Как раз под именины. Ей шестнадцать лет исполнилось. Покричала бы Настенька за отцом, да мачеха не велит. Еще и обругала покойника: «Другие-то казаки как люди: с войны ясак гонят, да презенты женам везут, а энтот, придурок, под пулю голову подставил, только бы в дом ничего не предоставить! И конягу своего прислал, кто его кормить будет! Кому эта развалина нужна! Гони его Настька в степь нехай его волки съедят!»
Вывела Настенька коня в степь, обняла за шею да и накричалась вволю! Исплакалась, лицо умыла, а конь ей вдруг и говорит человеческим голосом.
Не плачь, Настенька! Не горюй. Твой батюшка умирал, просил у Бога тебе Заступника. Господь меня твоим заступником сделал. Возьми мою уздечку да сделай из нее себе поясок повяжись, никто тебя тронуть не посмеет. А за меня не бойся, оставляя в степи, ничего со мной не станется, пока Божия воля не свершится.
Пришла Настенька домой мачеха на нее:
Ах, ты такая-сякая! да со всего маху хотела ее чапальником по голове, а тот из рук вырвался да по ее дочкам и по одной, и по другой! Схватила мачеха рогач, только замахнулась, а он вырвался да ей под вздох!
Отдышалась мачеха и догадалась, что дело-то непросто! Она ведь ведьмой была. Всю ночь злилась, кулаки кусала, а к утру придумала работой Настеньку извести. Стала заставлять ее и ночью
работать. От ранней зари она по хозяйству, а как вечер, мачеха говорит:
Ступай в поле пшеницу косить. Десять десятин скосишь, в снопы свяжешь, да на ток свезешь!
Мыслимое ли дело такую работу одному человеку! Да ночью! Во тьме!
А не то, кричит, с базу долой! Нам дармоеды не надобны!
Взяла Настенька косу, пошла в степь пшеницу косить. Идет, а слезы так и льются, вся знуздалка мокрая. Зашла отцовского коника проведать. А он ее спрашивает:
Что ты, моя ластынька, плакала?
Я не плакала!
Как не плакала вся знуздалка в слезах. От меня не таись. Я тебе помогу.
Рассказала коню Настенька, какую ей ведьма-мачеха работу дала.
Э! говорит конь. Разве это работа! Поставь, говорит, себе балаган да ляг отдохни, а я твою работу исполню.
Сделала себе Настенька балаган да от усталости дневной и уснула. А конь айда по полю скакать, хвостом пшеницу валить, копытами в снопы сбивать. Скосил все, в снопы связал, встал дыбочки, заржал звонким голосом, все снопы, как солдаты, на ток ать-два, ать-два Сами и пришли.
Прискакал конь с рассветом:
Просыпайся, моя дочушка! Вся работа справлена! Проснулась Настенька, не нарадуется. А конь смеется:
Эх! говорит. Хорошо поработал в четверть силушки. Стала Настенька домой собираться, а конь ей говорит: