Николай Лединский
Ной
Глава первая. 1941 год, Рафаил.
Гитлер утвердил план «Окончательного решения еврейского вопроса» в начале лета 1941 года.
Из речи рейхсфюрера СС Гиммлера на совещании группенфюреров СС, рейхсляйтеров и гауляйтеров: «Я хочу поговорить здесь с вами со всей откровенностью об очень серьезном деле. Между собой мы будем говорить совершенно откровенно, но публично никогда не будем упоминать об этом. Я сейчас имею в виду «эвакуацию евреев» истребление еврейского народа. Еврейский народ будет искоренен, говорит каждый член нашей партии. И это вполне понятно, ибо записано в нашей программе. Искоренение евреев, истребление их мы делаем это. Большинство из вас знает, что такое 100 трупов, лежащих рядом, или 500, или 1000 лежащих трупов. В этом кругу я могу сказать прямо: хорошо, что у нас хватает суровости уничтожать евреев в наших владениях. Еврейский вопрос в оккупированных нами странах будет решен путем полного изведения евреев. У нас есть моральное право и обязанность перед нашим народом убить этот народ. Останутся только те евреи, которым удастся найти укрытие. Это славная страница нашей истории».
«А ленинградская Лиговка, где я родился и жил, пахнет конфетами Нет, не просто какими-то там подушечками в обсыпке, а хорошей карамелью. Смешно, правда? А для меня чувство дома возникает всякий раз, когда этот аромат начинает щекотать ноздри. Не знаю, что бы я отдал за то, чтобы идти сейчас вместе с женой и сыном по родной улице, вдыхая привычный запах. Здесь же ничем не пахнет. Нет, скорее пахнет это запах ужаса, который, словно сорокаградусный мороз, сковал всех захваченных евреев, идущих в колонне вместе со мной по наполненным немецкими солдатами и вывесками улицам Мозыря. Идиотизм какой-то! Я, взрослый мужчина, иду в неизвестность вместе со своей семьёй. Нет, не так. Позволяю вести себя и их, покорно семеню под прицелами автоматчиков. Предположим, я сейчас кинусь на одного из них. Может быть, я убегу, а может быть, погибну. А толку-то что? Разве я смогу спасти Аню и маленького Моисея? Нет, я должен идти и думать, думать, думать, как мне спасти семью. Я сильный человек, я не боюсь ничего, кроме Я это даже говорить не буду. Мося, ты ещё такой маленький, вцепился в меня, словно веришь, что я смогу уберечь тебя от беды! И я должен, я просто обязан что-то сделать! Давай, Рафа, думай! Ты сможешь! Не зря же люди верили в тебя! А некоторые считали доктором-волшебником! Да, хоть одна нога у меня немного коротковата, но успевал я всегда, когда моя помощь кому-то требовалась. И вот теперь Нет, не жалей себя! Не смей, Рафа! Сейчас не до тебя. Взгляни вокруг нет ли знакомых. Вон, сколько местных, несмотря на запрет, стоит вдоль улицы. Хорошие люди, только вот лица у них нехорошие: запуганные и скорбные. Человек, как животное, чует приближение смерти. Никто им ничего не сообщал, а словно духом чуют. Попрощаться вышли»
Ванечка, сынок! какая-то заполошная тётка влетела прямо к Рафаилу под ноги, протягивая руки к двулетнему Моисею. Ты куда это убежал от меня?! Видишь, чужие люди взяли и несут тебя!
Стоять!!! взвизгнул полицейский. Куды прёшь?! и передёрнул затвор.
Так это ж у него сын мой, дядя! крикнула женщина в ответ, на мгновение взглянув в глаза Рафаилу, и он всё понял. Я ж его с утра ищу! А вот он куда ускакал. Вот уж я тебе дома задам! она деланно погрозила Моисею кулаком, от чего он почему-то не напугался, а только вытаращил на неё глазёнки. Ну, на тебе, дядя, за беспокойство, в её руках мгновенно материализовалась откуда-то четверть чистейшего, как слеза, самогона, которую она сунула полицаю. Как знала, с собой прихватила, это уже она сказала отцу Монечки. Давай, сынок, иди ко мне, женщина быстро, боясь, что её остановят, забрала ребенка.
Молчи, мать! одними губами приказал Рафаил жене. Его спасают!
Картинку-то возьмите, он с ней пришёл! сунул он ей в карман единственное удостоверение личности, которое было у него при себе, открытку с адресом тётки Моисея может, найдут!
Пошла, пошла отсель, Зинка! меж тем рявкал полицейский, выпихивая женщину из колонны, хотя благодаря ценному приобретению спиртосодержащей жидкости его голос заметно помягчел. Вали отседа, покуда я тебя в жидовки не зачислил, мать твою!
«Зина, Зинаида повторил Рафаил про себя, значит, это её имя мне теперь надлежит с благодарностью помнить. Хотя, увы, боюсь, помнить-то его мне осталось недолго. Неужели это всё?! Вот сейчас я перестану видеть небо, Аню, и моя жизнь, мои планы на будущее, вообще всё прекратится! Но это же невозможно! Я, мыслящее существо, упаду на землю, подобно листу, и превращусь в тлен, а вместе со мной превратятся в тлен мои мысли и мои чувства! Эх, жаль, никто так и не научил меня верить в Бога. Может, это помогло бы мне в последнюю минуту. А вообще, есть ли он, Бог? Не знаю, но вот-вот узнаю». Горькая усмешка скривила его рот.
Чему ты смеёшься? Аня вопросительно вглядывалась в лицо мужа. Они сейчас убьют нас!
Нет, не убьют! «Давай, мужик, постарайся придать своему голосу как можно больше твёрдости», велел себе Рафаил. Неужели ты в это веришь? Всё будет хорошо.
Рафа, горько вздохнула жена, зачем ты меня обманываешь? Я же не глупенькая девочка: нас убьют. Убьют вот прямо немедля! А потом закопают. И всё. Всё!
«Нет, не для того я был рождён на свет, чтобы, подобно тупому животному, сопровождать свою жену на расстрел!» протестовало в нем его мужское начало.
Анечка! предательская дрожь всё же проскользнула в голосе Рафаила, но тут же исчезла, подобно ненароком набежавшей слезе. Ты не умрёшь! Ты веришь мне?
Рафочка, что же ты сделаешь? робкая надежда в голосе жены придала ему силы. Ты же ничего не сможешь сделать!
«Смогу! Да, я смогу! Недаром мной так гордились родители! он расправил плечи и с заботливой нежностью посмотрел на жену. Моя голова работает, мой дух не сломлен! Я смогу хотя бы ценой своей жизни спасти свою любовь!»
Смогу! повторил он вслух. Ты только слушайся меня, хорошо?
Хорошо, глаза Ани, ещё мгновение назад совсем потухшие, наполнились жизнью.
Слушайся меня, и всё будет хорошо, ты не умрёшь!
А ты? вдруг спросила она. Я не хочу одна!
Ты хочешь! отрезал Рафаил.
«Никогда я с ней так не разговаривал. Ну, пусть хоть напоследок почувствует рядом мужа-тирана». Он снова горько усмехнулся.
Ты опять смеёшься! удивилась жена. Её голос теперь окреп, и она смотрела на мужа с надеждой.
«Я всё сделаю правильно», приободрил он себя.
Да, я забыл тебе сказать
Что? Не выключил свет в квартире? улыбнулась Аня.
«Молодец, девочка! Хорошо держится», в этот момент Рафаил особенно гордился своей женой.
Я забыл сказать, как сильно тебя люблю. Тебя и нашего Моню.
Это правда? неуверенно, словно гимназистка, переспросила она. Ты никогда мне этого не говорил вот так, прямо.
Надо же когда-нибудь начинать! он обнял ее за плечи. Ты просто обязана это знать. Спасибо тебе за то счастье, которое я обрёл с тобой. И прости меня за то, которое ты, возможно, со мной недополучила.
Неправда, Рафа, я очень и очень счастлива. Я всегда была счастлива с тобой, потому что
Ну, говори, говори, врунья!
Потому что я тебя всегда любила
Ишь, целуются, голубки! грубый голос полицая заставил их вздрогнуть и оторваться друг от друга. Как будто грязный сапог наступил на что-то хрупкое и раздавил его. А ну, становись! Щас полетите! Мать вашу.
Их привели к грязному рву на краю города.
«Что же наша судьба поскупилась на отдельные могилы для нас?» печально подумал Рафаил, а вслух зашептал:
Анечка, слушай внимательно. Времени мало. Надо говорить быстро и внятно. Подойди ко мне близко-близко. Падать будем вместе до автоматных очередей. Я скажу, в какой момент. Потом, когда всё закончится, выберемся наверх. Ты поняла меня?
Да, любимый.
Ничего не бойся. Ты со мной.
Становись! Уроды, жидовские морды, мать вашу раз так! раздались с разных сторон резкие окрики на немецком и русском языках.
«Странно, что всё это делают люди, пульсировала в голове Рафаила недоуменная мысль. Вон у того немца, что стоит напротив, абсолютно спокойный вид, словно он не убивать меня пришёл, а так, выполнять какую-то работу. Причина его хладнокровности, пожалуй, есть психическое отклонение. Что, Рафа, опять в тебе врач заговорил? Его нос, словно приклеенный, так неправдоподобно велик и загнут, что Вот они уже встали в ряд, передёрнули затворы, прицелились».
Аня, прыгай! Прыгай! «Что же она замерла!» он навалился на нее спиной, и они вместе опрокинулись в зияющую яму.
«Мне повезло, и я успел до выстрелов закрыть её собой! удовлетворенно подумал Рафаил. Только что же так больно толкнуло меня в грудь? И почему-то рубашка сильно мокрая! В крови Моей!»
Рафа, ты как? Жив? послышался откуда-то издалека, словно из другого мира, обеспокоенный голос жены.
Я люблю тебя! Лю прошелестели его непослушные губы.
Из протокола послевоенного допроса бывшего начальника полиции по Мозырскому оккупационному району Белоруссии бригаденфюрера СС Грефа: «Я думаю, что число расстрелянных в моем подчинении евреев было около шести тысяч человек, несмотря на то, что сначала я показал, что там было всего две тысячи».
Глава вторая. Михаил.
Опять соседская корова захромала. Ну, что ты будешь с ней делать! Сколько говорил Нюрке, хозяйке её: почини хлев! На дырявом полу опять подвернула копыто ее Бурёнка! Болеет, как человек, даже постанывает! Снова мазь втирать предстоит, повязку накладывать, а что толку?! Животину любить надо, ухаживать, как за несмышленым младенцем. Недаром добрая хозяйка сама не доест порой, а коровушку, кормилицу свою, накормит. А эта! Сама человек никакой, в голове одни гулянки. А животина безвинная страдает.
Что, милая, Михаил погладил болящую по костлявой спине, не любит тебя Нюрка?
«Ох, не любит», так печально сказала корова одними глазами, что у сельского ветеринара захолонуло сердце, и он, словно лаская, стал мягкими круговыми движениями втирать в больное копыто своё снадобье.
Ишь ты, словно бабу голубишь! визгливый голос морозным сквозняком ворвался в этот, полный молчаливого взаимопонимания, тёплый мир человека и животного. Жениться тебе, Мишка, надо! самодовольно провозгласила Нюрка, а это была именно она, и громко захрустела огурцом. А то всю жизнь, вишь, бобылём живёшь. Корова тебе заместо женки стала.
Последняя мысль показалась ей на редкость оригинальной, и она заржала во все горло.
Шла бы ты, Нюра, по своим делам. Не видишь, лечу твою животину, попробовал отделаться от нее Михаил.
А я чё, мешаю тебе? в насмешливый голос бабы вкралась обида. Может ты, это, с ней того, а?
Уйди по-хорошему, Михаил прямо посмотрел ей в глаза, отчего женщина враз перестала чувствовать себя хозяйкой положения и зябко поёжилась.
Ну, чего, чего, не серчай! Это ж я так, я ж по-доброму! продолжала она ещё что-то лепетать, пятясь задом из хлева. Вот знахарь чёртов! тётка в сердцах выдохнула, лишь только очутилась на улице. Ведь и порешить может. И как это мать с ним уживается?! С ведьмаком шестипалым?
Права была вредная баба, и на самом деле у Михаила было по шесть пальцев на каждой руке. Хотя это само по себе не могло быть причиной для уважительно-опасливого отношения к нему односельчан. Тёмные курчавые волосы, нос с небольшой горбинкой, не по-здешнему пронзительные чёрные глаза влекли и одновременно отталкивали окружающих. Да и профессию ветеринара он себе выбрал как будто специально, чтобы у сельских жителей всякие там разные глупые мысли о его связи с нечистой силой в головах бродили. Лишь одно спасало Михаила от открытого недоброжелательства: лечить животных он действительно умел хорошо. Много Божьих тварей, начиная бездомными псами и кончая соседской кошкой, хранили глубоко в своих тварных душах молчаливую благодарность сельскому доктору Айболиту. Несомненно, это качество могло бы снискать ветеринару всеобщую любовь, если бы не другая его особенность.
Михаил жил крайне уединённо вдвоём с матерью. Спиртным, подобно местным мужикам, не баловался, до женского полу сильно охоч не был. Была, правда, у него в молодости жена, только её уж и след простыл. Что там у них произошло, никто толком не знал. Досужие языки болтали, что появился у Галки, так звали бывшую жену ветеринара, хахаль в городе. Она к нему и сбежала. Расставшись с ней, Михаил не женился и, не имея детей, целиком посвятил себя работе и старушке-матери, которая, овдовев, надеяться в старости могла только на сына.
Жили они тихо, справно. Дом их был под стать хозяевам: умело сложенная, ладная изба-пятистенка с укором взирала на соседские хаты, чьи ленивые хозяева не заботились ни о дырявых крышах, ни о покосившихся заборах. Казалось бы, смотреть людям на них, своих рачительных соседей, да пример брать, только не так у них душа устроена. Раз с бабами не гуляет, пьяным по канавам не валяется, работу свою честно выполняет, значит, что-то неладное с этим человеком происходит. Может, враг он какой, шпион засланный или ещё чего похуже ведьмак!
Каждое время своих врагов рисует, а каждое правительство свою манию имеет. И если раньше сидеть бы Михаилу в сталинских лагерях, но так как власть уже отказалась от людоедских способов борьбы за свое утверждение, то по этой причине, а скорее, из-за полной своей бездуховности, народ наш усвоил новую угрозу нечистой силы, которая, к слову сказать, как противник, во сто крат удобнее классовых врагов, поскольку никакой логики для ее признания или опровержения вовсе не требуется. Публика с упоением уверовала во всевозможных ясновидящих, чумаков, привороты, отвороты. Но поскольку сплетням и слухам в селе особенно-то разгуляться негде все на виду, то сельский ветеринар Михаил был негласно избран на почётную вакантную должность местного ведьмака. И хоть Зинаида Васильевна, его мать, несчётное количество раз пыталась разубедить соседок в их глупых наговорах, всё бесполезно. Что бы Мишка ни сделал, как бы ни поступил, сарафанное радио всё истолковывало по-своему. Во всех его поступках какую-то сверхъестественную способность углядывало. Одно хорошо: односельчане, по большому счёту, народ был мирный, доброжелательный. Пошепчутся, пошепчутся в своё удовольствие, а словом или делом, не дай Бог, забижать не станут. Если, конечно, повода для этого достаточного не будет. А повода Михаил и не давал. И давать не мог. Беспрекословно шёл на помощь туда, куда его звали, на деньги не жаден был, когда хозяевам заболевшего животного платить было нечем, помогал бесплатно.
Сам ветеринар, казалось бы, разговоров о себе и не замечал. Все домыслы и догадки, подобно дождевой воде с лоснящегося крупа лошади, стекали с него, не оставляя никакого следа. Ни опровергать, ни, тем более, подтверждать их он не торопился. Тем более, что сам в самой глубине души частично даже оправдывал подобное отношение. Не смея порой самому себе признаться в необыкновенности своих ощущений, он, как ни странно, чувствовал себя этаким изгоем, ничуть не похожим на других людей. Его состояние было сходным с тем, какое испытывает человек, давно подозревающий о наличии у себя какого-то страшного заболевания, но не смеет открыто взглянуть правде в глаза и адекватно оценить все имеющиеся у него симптомы. Бывает, больной подспудно догадывается о чём-то, происходящем внутри него, и боится дать название своей болезни, страшась оттолкнуть от себя этим диагнозом своих близких.