Что тогда скажешь, а? Я видел бюрократов, в тыл драпают, только ветер свистит. Посмотрел бы я на этих, что пальцами тычат, если б в окружение попали. Тот, кто на передовой, у того душа живёт!
Лицо Ковалёва побледнело, он хлопнул дверью и на лестнице выругался.
Вера сказала:
– Вот, думала сегодня от госпиталя отдохнуть... Мостовской, когда Женя вернулась из пе-редней в столовую, спросил у неё:
– Вы от Крымова ничего не получаете?
– Нет, – оказала она. – Но я знаю, что он в армии.
– Да, я и забыл, – сказал Мостовской и развёл руками, – я и забыл, что вы расстались... Но должен доложить вам, человек он хороший, я ведь его давно знаю, еще юношей, мальчиком.
В доме Шапошниковых, едва ушли гости, воцарился дух покоя и мира. Толя вдруг вызвал-ся мыть посуду. Такими милыми казались ему семейные чашки, блюдца, чайные ложечки после казённой посуды. Вера, смеясь, повязала ему платочком голову, надела на него фартук.
– Как чудно пахнет домом, теплом, совсем как в мирное время, – сказал Толя.
Мария Николаевна уложила Степана Федоровича спать и то и дело подходила к нему по-щупать пульс – ей казалось, что он всхрапывает из-за сердечных перебоев.
Заглянув в кухню, она сказала:
– Толя, посуду и без тебя вымоют, ты лучше напиши маме письмо. Не жалеете вы тех, кто вас любит.
Но Толе не хотелось писать письмо, он расшалился, как маленький, подзывал кота, подра-жая голосу Марии Николаевны.
– Будь мирное время, – сказала мечтательно Вера, – мы завтра с самого утра на пляж бы пошли, лодку бы взяли, правда? А теперь даже купаться не хочется, я в этом году на пляже ни разу не была.
Толя ответил:
– Будь мирное время, я бы с утра поехал с дядей Степаном на электростанцию. Мне хочет-ся её посмотреть, хоть и война, а хочется.
Вера наклонилась к нему и тихо оказала:
– Толя, я всё хочу рассказать тебе одну вещь.
Но в это время пришла Александра Владимировна, и Вера, плутовски подмигнув, замотала головой.
Александра Владимировна стала расспрашивать Толю, трудно ли ему было в военной школе, бывает ли у него одышка при быстрой ходьбе, научился ли он хорошо стрелять, не жмут ли сапоги, есть ли у него фотографии родных, нитки, иголки, носовые платки, нужны ли ему деньги, часто ли получает письма от матери, думает ли о физике.
Толя чувствовал тепло родной семьи, оно было сладостно и одновременно тревожило и расслабляло, делало особо тяжёлой мысль о завтрашнем расставании, в огрубении душа легче переносит невзгоды. Евгения Николаевна вошла в кухню, на ней было надето синее платье, в котором она приезжала на дачу к своей сестре Людмиле, Толиной матери.
– Давайте на кухне чай пить, Толе это будет приятно! объявила она. Вера пошла звать Се-рёжу и, вернувшись, сказала:
– Он лежит и плачет, уткнулся в подушку.
– Ох, Серёжа, Серёжа, это по моей части, – сказала Александра Владимировна и пошла в комнату к внуку.
Выйдя из дома Шапошниковых, Мостовской предложил Андрееву погулять.
– Погулять? – усмехнулся Андреев. – Разве старики гуляют?
– Пройтись, – поправился Мостовской. – Давайте походим, вечер прекрасный.
– Что ж, можно, я завтра с двух работаю, – сказал Андреев.
– Устаёте сильно? – спросил Мостовской.
– Бывает, конечно.
Этот небольшого роста старик, с лысой головой, с маленькими внимательными глазами, понравился Андрееву.
Некоторое время они шли молча. Очарование летнего вечера стояло над Сталинградом. Город чувствовал Волгу, невидимую в лунных сумерках, каждая улица, переулок – всё жило, дышало её жизнью и дыханием. Направление улиц и покатость городских холмов и спусков – всё в городе подчинялось Волге, её изгибам, крутизне её берега.
И огромные, тяжёлые заводы, и маленькие окраинные домики, и многоэтажные новые дома, оконные стёкла которых расплыв-чато отражали летнюю луну, сады и скверы, памятники – всё было обращено к Волге, приникало к ней.
В этот душный летний вечер, когда война бушевала в степи в своём неукротимом стрем-лении на восток, всё в городе казалось особенно торжественным, полным значения и смысла: и громкий шаг патрулей, и глухой шум завода, и голоса волжских пароходов, и короткая тишина.
Они сели на свободную скамейку. С соседней скамейки, где сидели две парочки, поднялся военный, подошёл к ним по скрипящей гальке, посмотрел, потом вернулся на место, что-то не-громко сказал, послышался девичий смех. Старики смутились и покашляли.
– Молодёжь, – сказал Андреев голосом, в котором одновременно чувствовалось и осужде-ние и похвала.
– Мне говорили, что на заводе работают эвакуированные ленинградцы, рабочие с Обухов-ского завода, – сказал Мостовской. – Хочу к ним съездить: земляки.
– Это у нас, на «Октябре», – ответил Андреев. – Я слыхал, их немного. А вы приезжайте, приезжайте.
– Вам пришлось участвовать, Товарищ Андреев, в революционном движении при царском режиме? – спросил Мостовской.
– Какое мое участие – листовочки читал, конечно, две недели посидел в участке за заба-стовку. Ну и с мужем Александры Владимировны беседовал. На пароходе я кочегаром был, а он студентом практику отбывал. Выходили мы с ним на палубу и вели беседу.
Андреев вынул кисет. Они зашуршали бумагой, стали свёртывать самокрутки.
Тяжёлые искры щедро и легко скользнули вниз, но шнур не хотел принять искру.
Сидевший на соседней скамейке военный весело и громко сказал:
– Старики жизни дают, «катюшу» в ход пустили. Девушка рассмеялась.
– Ах, черт побери, забыл я драгоценность, коробку спичек, Шапошникова мне подарила, – сказал Мостовской.
– А вы как считаете, – сказал Андреев, – положение всё таки трудное? Антей Антеем, а немец прет. А?
– Положение трудное, а войну Германия всё-таки проиграет, – ответил Мостовской. – Я думаю, что и внутри Германии не мало врагов у Гитлера.
Он сидел сгорбившись, казалось, дремал. А в мозгу его вдруг возникла картина пережитого почти четверть века назад огромный зал конгресса, разгорячённые, счастливые, возбуждённые глаза, сотни родных, милых русских лиц и рядом лица братьев-коммунистов, друзей молодой Советской республики французов, англичан, японцев, негров, индусов, бельгийцев, немцев, китайцев, болгар, итальянцев, венгров, латышей. Весь зал вдруг замер, казалось, это замерло сердце человечества, и Ленин, подняв руку, сказал конгрессу Коминтерна ясным, уверенным голосом – «Грядет основание международной Советской Республики»...
Андреев, видимо, охваченный доверием и дружелюбием к старику, сидевшему рядом с ним, тихо пожаловался:
– Сын мой на фронте, а у невестки всё гулянки да в кино, а со свекровью, как кошка с со-бакой. Понимаешь, какое дело...
Мостовской жил одиноко, жена его умерла задолго до войны. Одинокая жизнь приучила Михаила Сидоровича к заботе о порядке. Просторная комната его была чисто прибрана, на письменном столе аккуратно лежали бумаги, журналы, газеты, а книги на полках стояли на от-ведённых им по чину местах. Работал Михаил Сидорович обычно по утрам. Последние годы он читал лекции по политэкономии и философии и писал статьи для энциклопедии и философского словаря.
Знакомств у него в городе завелось немного. Изредка к нему приезжали за консультацией преподаватели философии и политической экономии. Они его побаивались, так как он отличался резким характером и был нетерпим в спорах.
Весной Мостовской заболел крупозным воспалением лёгких, и эта болезнь ещё не опра-вившегося от ленинградской блокады старика казалась врачам смертельной Мостовской пре-возмог болезнь, стал поправляться.