Петру Романовичу ночное происшествие уже осточертело; куда больше волновал его царственный подарок - любовь юной незнакомки. В голове тотчас застучал Блок: "По вечерам над ресторанами… и каждый вечер в час назначенный. и вижу берег очарованный и очарованную даль."
- Извини, Игорь, я занят.
- Чем? Происходит трагедия.
- Не преувеличивай.
- Я преувеличиваю? - завопил Игорь. - Ты избегаешь разговора со мной?
- Да в чем дело, черт возьми!
- Ты не замечал - нет, постой, не уходи! - не замечал, что покойный любил совать нос не в свои дела?
- Замечал. Какие роковые тайны он мог у тебя подслушать?
- Почему у меня?
- А почему у меня? Нас с тобой двое соседей осталось. Вот еще девушка въехала, - переключился философ с наслаждением, - к дядьке, в среду.
- В среду? - переспросил Игорь; тут Петр Романович заметил, какой у архитектора измученный, потерянный вид, и у него неожиданно вырвался "глупый вопрос", который он так и не собрался задать Вареньке:
- Кто поставил букет роз ко мне в маленькую комнату? Не ты?
Игорь так долго и задумчиво глядел на Петра Романовича, что у того проскользнула мыслишка: уж не сошел ли архитектор с ума? Наконец сосед высказался:
- Не я.
- А кто?
- Не знаю.
- Когда Подземельный закричал перед смертью, мне послышался еще один голос наверху. Не твой?
- Не мой. - Игорь встрепенулся. - Ты выдумал голос, чтоб отвести подозрения от себя?
- Игорь, ты в своем уме?
- Я-то в своем.
- Тогда вникни. Убийца исчез бесследно. И моя, как ты посмел сказать, "выдумка" на меня же навлекла подозрения. Да что это я оправдываюсь! - возмутился Петр Романович. - Чем мне медик мешал?
- Так был голос?
- Подходя строго логически - неоткуда ему было взяться. то есть деться. А почему тебя так волнует смерть Ивана Ильича?
- Потому что. - прошипел Игорь. - Потому что я тебя ненавижу! - и исчез, прозвенев стеклянной дверью.
Петр Романович остолбенел. между презрением слева и любовью справа, метафорически выражаясь. И конечно, выбрал последнее: нормально, "по-взрослому" позвонив из парадного в дядькину дверь.
7
Варенька очень удивилась "глупому вопросу". (Действительно, получать в подарок цветы - привилегия прекрасного пола.) Нет, ей в голову не пришло, но она хочет взглянуть. Можно? Он помедлил, но не нашел приличного предлога отказать. Можно. Ой, какие забавные часы. и качалка. Можно сесть? Можно. Какой старомодный комод, а розы дорогие, рублей на пятьсот. Что ты погрустнела? Как вас любят женщины! Какие еще женщины? Неужели тайком вам преподнес букет мужчина?
Петр Романович усмехнулся, сел напротив на кушетку и закурил (курил он редко).
- Оставим женщин.
- Вы их не любите?
- В меру.
- Почему здесь темно?
- Я, собственной, не живу в этой комнате, мне она не нужна.
- Странно. А чьи это фотокарточки?
- Вон маленький Поль с родителями.
- Да, хозяйку я узнала. А это кто?.. Не хотите - не отвечайте, мне просто нужно о вас побольше узнать.
- Зачем? - спросил Петр Романович подозрительно.
- Как! Вы уже забыли?
- Детка, о какой любви между нами может идти речь?
- Но я еще могу поступить в институт! У вас есть платное отделение?
- Где?
- На философском.
Он засмеялся.
- Да на кой тебе сдалась философия, а мне философ? (Варя тоже засмеялась.) Как дочь нового буржуа ты, наверное, умеешь считать деньги.
- Умею.
- Так вот, у меня их нет.
- У меня есть.
- Это не одно и тоже. Далее. Я старше тебя на четырнадцать.
Она перебила:
- Вы меня убеждаете или себя?
- Обоих.
- Меня не надо. Мужчин много, молодых много, но такого со мной еще не случалось.
- Со мной тоже, - вырвалось у него (опять против воли, как там, на галерейке, когда он сказал: "Люблю"). - Все, все! Предоставим событиям идти естественным ходом, не ускоряя.
Она промолчала.
- Это фотографии моих родных: мамы, отца и брата. Они все умерли.
Своей смертью, - почему-то добавил Петр Романович.
- А брат молоденький.
- Старый снимок. Он был на пять лет младше меня.
- А вы их выкиньте, - вдруг сказала Варя.
- Фотографии?
- Розы.
- Нет, в их загадке надо разобраться.
- У кого есть ключи от вашей квартиры?
- Ни у кого, красть тут нечего. Но вчера я забыл запереть балконную дверь.
- Значит, кто-то из соседей?
- Да нет соседей: только ты и Игорь. Ты его сейчас видела.
- А Поль?
- Говорит: не он.
- Нет, конечно. забавный, злой мальчишка. Учтите, желтый - цвет измены. Есть у вас такая женщина, которая.
- Она что, по пожарной лестнице сюда залезла?
- Так есть?
- Нет у меня никого.
- Но кто-то вас тайно любит. Прикольные розы.
- Такие дед Ипполита на даче выращивает. Я помню аромат.
- В теплице?
- Они стояли здесь в этой вазе девять лет назад и предназначались для одной девушки.
- Так, может, она о вас вспомнила!
- Исключено. Во-первых, ко мне та девушка не имела никакого отношения. Во-вторых, она умерла.
- Когда?
- Тогда.
- Где?
- Здесь. Варя, это не моя история, и я не хочу о ней вспоминать.
- Я сразу поняла, что вы - человек необычный.
- Не обольщайся.
- Это так! Валера не захотел о вас рассказывать, он вас обозвал "нищий аристократ духа".
- Меня не интересует его мнение.
- У вас с ним какие-то счеты?
- Давай не будем о таких пустяках.
- А что не пустяки?
- Ты. Вот о тебе мне хотелось бы узнать побольше.
- Нет во мне ничего особенного, - отрезала Варя строго.
- Есть. Особенное. Потому что мне никто и никогда так не нравился, я потерял из-за тебя голову. Это смешно, но это так.
- Но я же согласна на ваше условие!
- Это я сгоряча, прости.
- За что? Так хорошо было, отлично!
- Рассудок во мне гораздо сильнее сердца.
Она опустила яркую голову на скрещенные руки на коленях, волосы свесились почти до пола, до ножек в лаптях. (Фраза о рассудке и сердце была верной, но в данный момент она отражала его переживания с точностью наоборот.) Он с усилием отвел взгляд, наткнулся на розы.
- Кто была та девушка?
- В техническом, так сказать, смысле не девушка - проститутка.
- Что-о?
- То, что слышала.
- Вот почему вы так недоверчивы! - Варенька рассмеялась. - Уж не считаете вы меня профессионалкой?
- Ну, как я смею! - подхватил он в тон. - Ты же можешь доказать?
- Я хочу.
- А я не хочу, чтоб с такого физиологического эксперимента начиналась любовь.
- Как она умерла?
- Как Подземельный. Ей разбили голову.
- Как странно! - Варенька вздрогнула. - Вам не страшно?
- Убийца сознался. Не бойся, это сделал не я.
- Я вас не боюсь, но розы. зачем? Вы правда не догадываетесь, кто их принес?
- Как они мне надоели! - Петр Романович подошел к комоду (выбросить и забыть, отдаться без остатка, без условий этому единственному в своем роде мгновенью!), обжегся о шипы и услышал:
- Вы хромаете?
Пальцы разжались, цветы остались стоять в царственной своей прелести. Он пояснил привычно:
- Ударился о ножку качалки, щиколотка распухла. - И опять ему захотелось рассказать ей все. - Позавчера с Иваном Ильичем мы помянули моего отца какой-то жуткой медицинской дрянью. Я заснул, и он мне приснился.
- Кто?
- Отец. Я прошел на дребезжанье звонка по темному лабиринту комнат без окон. Споткнулся, ударился обо что-то.
- Во сне?
- Наверное. То есть конечно. Отец стоял на лестничной площадке… так реально, в своем коричневом костюме с "искрой".
- В котором его похоронили?
- Нет, хоронили в черном. - Петр Романович бегло взглянул в полумраке, пронизанном внешним солнцем, в глаза напротив - бирюзовые, цвета морской волны - и повторил: - В черном.
- А дальше?
- Я сказал: "Ты же умер". Он ответил: "Нет, я жив", - попросил прощения и простил меня.
- За что?
- "За смерть".
- За что?!.. Петр Романович, что вы молчите?
- Я же говорил, что не хочу вспоминать ту историю. Нет, вспоминается!
- Разве смерть вашего папы связана с убийством той девушки?
- Ну. опосредованно. Еще я спросил его, как там, в том мире.
- В загробном?
- Господи, это же сон!
- И что он сказал?
- "Не дай тебе Бог туда попасть. Я еще приду".
- Приходил?
- Да ну! Не выношу суеверий, не о том ты спрашиваешь.
- А о чем надо? Вы же споткнулись, когда шли открывать дверь, так?
- То был кошмар под воздействием спирта, я шел во сне, проснулся - качалка качается.
Варенька встала - одним гибким движением, не касаясь поручней, - и пересела на кушетку рядом. Качалка качалась.
- Когда на другой день в пятницу я увидел здесь розы - она качалась.
- Петр Романович, скажите как философ - есть привидения?
- Я тебя напугал, - сказал Петр с нежностью; она взяла его за руки, легкие влажные поцелуи он ощутил на ладонях, опять блаженство накрыло пленительным парусом, в котором, может быть, таилась ловушка; он освободил руки. - Не надо, я, наверное, заболел.
- Нога болит?
- Душа. Что-то происходит. потаенное, но реальное. Розы - реальность. Посреди прихожей валялся стул.
- Во сне?
- Наяву. Я проснулся, вышел из комнаты - прямо посередке тяжелый стул.
- Об него вы и споткнулись!
- Я не лунатик!
- Откуда вам известно? Вы спите один? Или нет?
- Я сплю один. - Петр изнемог в неравной борьбе, наклонился, взял ножки в золотистых лаптях "барышни- крестьянки", прижал к лицу; а Варенька прикоснулась к волосам его, погладила, потянула с нежной болью. Тут в дверь позвонили и грянул голос:
- Милиция! Протокол подписать!
8
Правоохранительное вмешательство спасло влюбленных от падения, так сказать. И Петр в растревоженных чувствах отослал Вареньку от греха подальше: устал-де безумно, сутки не спал. Уселся в качалку, где только что сидела она ("фетишизм", отметил с ласковой усмешкой, он был счастлив), глаза закрыл, но не заснул. Тонкий, горьковатый аромат, казалось, усиливался, уносил в молодость, когда брат привез охапку роз с дачи близ Завидеева, о чем позже Петр давал показания; и все завершилось и как-то уравновесилось смертью: они все умерли. А через девять лет, с приходом Подземельного (нет, раньше, думал Петр, с автомобильного взрыва), прошлое возвращается и возвращается, как Ницшеанский карлик - предвестием безумия. Предупреждал себя здравомыслящий логик, но не мог удержаться от соблазна: с судорожно сомкнутыми веками он ждал сна - свидания с близкими, ведь тот сказал: "Я еще приду".
"Скажите как философ - есть привидения?"
И мысли его (полусонные душевно- телесные ощущения) соскользнули по цепочке актуальных ассоциаций - розы, молодость, любовь - в мир сегодняшний. Варенька была слишком хороша ("слишком хороша для меня!"), ее присутствие мешало, а в одиночестве он мог вообразить себя любимым. И любящим - впервые на четвертом десятке.
Потом он заснул крепко - без снов, никто его не потревожил - и проснулся уже в глубоких сумерках, в натужных ударах "забавных" часов - десять. Удивляясь на недавние свои страхи, с одной мыслью - она ждет! - он бросился под пронзающий свежестью душ, побрился, оделся в лучшую свою одежду, со сдержанной элегантностью (от отца унаследовался безупречный вкус, несколько компенсирующий недостаток средств).
Однако темным-темно было за окнами справа, она ждет в темноте! Петр Романович продекламировал громко, с вымученной иронией: "И каждый вечер в час назначенный - иль это только снится мне? - девичий стан, шелками схваченный, в туманном движется окне". Ни движения, ни звука. ну что за детские прятки!
Он, конечно, позвонил - в дверь, по телефону. И разозлился - не на нее, на себя: нашел время спать! Естественно, она обиделась. и уехала к папе. Он недоверчиво усмехнулся, прошел на кухню: "синей птицы" под липой не было. Что ж, свидемся позже, уговаривал себя Петр Романович, хотя ему передалась ее горячка нетерпения: надо спешить.
Зазвонил телефон. Философ кинулся в прихожую. Мужской голос, глухой и как будто знакомый. жутко знакомый. "Если хочешь узнать про убийство." - "Кто это?" - "Будь дома в полночь". - "Господи, кто это? Поль, ты?" Тихий смех, от которого мороз по коже продрал. - "По-французски я". - "Не дурачься!" - "У меня орудие убийства, на нем кровь". - "Где?" - "На мертвой голове", - "Где?!" - "На тротуаре в Копьевском переулке". Связь оборвалась.
Пытаясь унять дрожь, Петр Романович произнес вслух:
"Противный "павлин"!" И тотчас бросился в переулок. Пустынный, почти ночной. Тусклый фонарь освещал нижние ржавые перекладины пожарной лестницы. Где кровь?.. На мертвой голове. "Тебя, идиота, разыгрывают, а ты всерьез." Он подпрыгнул, подтянулся, полез наверх, отдышался на своей галерейке. В дикой духоте продолжала пробирать холодная дрожь. "А придурковатый мальчишка, должно быть, наблюдает из-за угла, забавляясь. Не он ли вчера проскользнул в переулок, когда я подходил к тоннелю? Мертвая голова. - мысли путались, - мертвец проскользнул."
Петр Романович опомнился, быстро спустился на землю (да, с места преступления сбежать легко, кабы не чертовы эти шпингалеты!) и сбежал - до того разобрал его страх! - сбежал из гиблого этого переулка на Тверской, откуда отправился в привычный бессонный круиз, не от бессонницы спасаясь, а от неведомой погони, от мертвой головы в крови. "Ну попадись мне этот придурок! Влюбился он, видите ли, шляется по ночам. А я? Тоже влюбился?" И Петр Романович, уговаривая себя, постепенно успокоился, сосредоточившись, так сказать, на "чистом чувстве": какие были нужны "доказательства"? Как глупо и зачем? Тебе просто так, ни за что предложили уникальный подарок - и надо только с благодарностью его принять.
Укрепившись на этой точке, Петр Романович вернулся в Копьевский (ее окна темны), во двор (темны), проверил время - двенадцать. Неуместное совпадение ему не понравилось. Он постоял под фонарем, вновь переживая припадок страха: сейчас раздастся крик. Раздались гулкие шаги в тоннеле, и в овальном провале возник Поль. Опять Поль! Юноша в светлых одеждах стоял, как ангел у черных врат, вдруг аффектированным жестом поднял правую руку и поманил двоюродного брата. Тот, как зачарованный, пошел к нему, за ним - в тоннель, в переулок, на перекресток, мимо знаменитого пруда, памятника баснописцу. наконец очнулся от гипноза, нагнал, рявкнул:
- Что ты тут делаешь?
- Як тебе шел и очень удачно встретил.
- Зачем?
- Надо навестить Ангелевича, безотлагательно.
- Зачем?
- Узнаешь.
- Какого черта ты устраиваешь эти розыгрыши.
- Сейчас все узнаешь.
Петр Романович почему-то покорился.
- Я машину в Копьевском оставил. (к окончанию школы дядя одарил сына "москвичом") Вообще тут недалеко.
- Все равно. (Братья двинулись бодро, в такт ускоряя шаги.) Поль, ты за мной сегодня следил?
- Не за тобой.
- А за кем?
- Слушай! Как все напоминает вчерашнюю ночку, а? Наверху свежего покойника. случаем, нет?
- Я не поднимался, ты помешал.
- Если что, - добавил Поль беззаботно, - мы гуляли вместе. Для алиби.
- Твое шутовство меня утомляет.
- То ли еще будет! Ты бывал в "Китеже"?
- Мы, скорее, в Вавилоне живем.
- Я про заведение Ангелевича.
- Он бы еще "Святой Русью" свой кабак назвал!
- Валера старше тебя, а шагает в ногу с жизнью.
- Ну, ты тоже живчик. "Мертвая голова".
- Заговариваешься? Я - не тоже. Я знаю, чего стоит смерть, я не раз умирал. Глянь, пришли!
От волнения Петр Романович плохо ориентировался в происходящем и, уже поднявшись по пологим ступенькам двухэтажного особняка, спохватился:
- У меня с собой денег нет!
- Это пусть тебя не волнует. В конце концов, мы с тобой.
- Я, пожалуй, не пойду.
- Как хочешь. Я не "сторож брату своему".
Прозвучало многозначительно, Петр Романович вслед за братом прошел в вестибюль (в сени - в ностальгическом стиле русской избы), где они сразу натолкнулись на вышедшего из незаметной дверцы Ангелевича.
- Вы как тут?
- А что? - лукаво уточнил Поль. - Мы заплатили. Или вам клиенты не нужны?
Какую-то секунду сосед
сосредоточенно смотрел на Петра. Прищурился, и легкая улыбка тронула тонкий рот.
- Да пожалуйста. Куда угодно: в бар, в зал, в отдельный кабинет?
- В зал!
В сопровождении владельца братья спустились (ступеньки вели не вверх, а вниз: подъем пологий, спуск крутой), вошли в вертеп, где в чаду горели свечи в позолоченных канделябрах и клиентов было полным-полно, преимущественно мужчин. Ангелевич усадил вновьприбывших за столик почти у выхода и как-то незаметно скрылся.
Возник "половой" в белой косоворотке с полотенцем через руку, они заворковали с Полем. Петр Романович не слушал, он сидел, опустив глаза, замкнувшись от волнения в неприступную крепость. "Водки?" - донесся вопрос. - "Да, водки".
Откуда-то издалека нежно зазвенела "Во поле березонька стояла.". Утонченное извращение в стилизованном "Китеж-граде", подумалось со злобой, а Поль верно и вдохновенно выпевал: "белую березу заломаю, люли-люли, заломаю, люли- люли."
- Заткнись!
Дальше произошло то, к чему подсознательно Петр Романович был уже готов: на высокие подмостки противоположной стены выплыла Варенька в пышном сарафане из парчи, вышитом каменьями, в браслетах, серьгах и ожерелье, и присела в "придворном" реверансе. Завсегдатаи захлопали, а она закружилась, постепенно ускоряя темп, расплетая золотую косу и разоблачаясь.
- Классный стриптиз, народно- патриотический, - доложил Поль. - Выпей водки.
- Обойдусь, - процедил Петр Романович, внимательно наблюдая. "О, соле мио! - думал он. - Солнце мое!" кузен одобрил:
- А ты крепкий орешек. Захватывающий фрагмент: богослов и "вавилонская блудница". - Поль обожал Священное Писание. - Помнишь жену на звере в драгоценных камнях и золоте?
- Апокалипсис, - уточнил Петр Романович, машинально поддержав фантастический поворот диалога в подземном кабаке. и мелькнул еще образ чаши в руках "жены" - золотой чаши, наполненной "мерзостями и нечистотою блудодейства ея".
- А впрочем, чего тайны колыхать? Там вечность, тут "порно". - Поль выпил. - Я сразу почуял, вчера опоздал, а сегодня выследил. Видал, какое у них с Ангелевичем алиби?
Петр смотрел на сцену, где в разноцветно мигающих огнях изгибалась в непристойных позах Варенька, уже вполне голая. Физическое отвращение комом подступало к горлу, но надо вытерпеть до конца, чтоб укрепить реакцию, утвердить в душе это тошнотворное чувство.
- Слушай, идея! Мы можем нанять ее отдельно, чтоб она разделась у нас на столе.
- Тебе этого мало?
- Великолепное унижение. Она наверняка откажется, но узнает, что ты здесь.