Мастер харакири - Жуков Вячеслав Владимирович 12 стр.


Сашка еще подумал: "И чем я так дяде Боре понравился? Во дворе его все боятся. Рецидивистом называют. А ко мне он хорошо относится".

– Пей, Шурка.

Сашка выпил, и вдруг повело его. Понеслось все куда-то в сторону из-под ног. Упал бы с табуретки, да дядя Боря поддержал его.

– Иди, полежи маленько, Шура, – сказал он. И голос звучал как-то ласково. Так с Сашкой никто никогда и не разговаривал.

Дядя Боря помог добраться до койки.

– Полежи, Шура. А я рядышком с тобой посижу.

Сашка закрыл глаза, почувствовав, как кровать и он вместе с ней бешено кружится в вихре. Не свалиться бы. И он заснул.

Сколько проспал, не помнил. Проснулся оттого, что почувствовал: кто-то копошится над ним. Открыл глаза.

Он лежит уже на животе, лицом в подушку и без брюк, с голой задницей. Он хотел повернуться на спину, но дядя Боря вцепился ему в шею, сунув лицом в подушку так, что Сашка чуть не задохнулся.

– Погоди, Шура. Лежи так и не дергайся, а то придушу, – а у самого голос тихий, дрожащий.

– Не хочу я так лежать. Отпусти меня, – закричал Сашка, повернул голову.

Дядя Боря, совсем голый, навалился на него, со стола с блюдечка взял пальцем сливочного масла и свой член намазал. Потом обтер палец об Сашкину задницу.

– Ты чего? Совсем, что ли?.. Отпусти меня. Не хочу я, – закричал Сашка.

А дядя Боря трясется весь. Прислонился своим членом к Сашкиной заднице.

– А ты, Шура, покричи. Покричи, коль хотца, – и, вдруг схватившись обеими руками за задницу, раздвинул ее.

Сашка и вскрикнуть не успел, как почувствовал дяди Борин член в своей заднице. Заерзал, задергался, но разве вырвешься от взрослого мужика. Вцепился он своими ручищами, а боль такая, сил нет терпеть. И стонет, как старый бык, ерзая на Сашке.

Сашка закричал от страха, а дядя Боря своей лапищей, провонявшей селедкой, ему рот закрывает.

– Молчи, пацан. Приколю!

И Сашка замолчал. Только заплакал. Было больно, и стыдно, и обидно. Ничего он не может сделать с этим уродом. И некому за него заступиться.

"Вот, значит, для чего он меня водкой накачал. Жопа моя ему приглянулась", – думал плача, с нетерпением ожидая, когда все это закончится.

Когда дядя Боря сполз с него и растянулся на постели, Сашка вскочил, надел брюки, ботинки.

Дядя Боря лежал с довольной улыбкой, его пьяные глаза закрывались.

– Ты ко мне завтра приходи. Я еще водочки куплю. Выпьем. И смотри, не говори никому. Тебя же пацаны запозорят. Понял? – пролепетал он и замолчал. Через минуту уже захрапел.

Сашка посмотрел на его довольную рожу. Вытер слезы.

Ну ты и гад, дядя Боря! Такой же гад, как все! Теперь Сашка смотрел на него с обидой и ненавистью.

На столе лежал нож. Дядя Боря резал им селедку и хлеб.

Сашка взял нож в руку и со всего размаху всадил острое лезвие ему в живот, еще удивился, как легко вошел нож.

– Получай, сволочь!

Дядя Боря вздрогнул, а Сашка резанул его к грудине, чтоб кишки наружу.

Нож оказался острым как бритва, и тело легко разошлось, обнажив внутренности. Брызнула кровь.

Дядя Боря только охнул от боли, но глаз так и не открыл.

– Мне тоже было больно, гад! – сказал Сашка и обтер лезвие ножа о дяди Борину рубашку. Спрятал нож за пазуху и вышел, захлопнув за собой дверь.

Дядя Боря был одинокий человек. Его труп обнаружили только через месяц, когда он весь разложился.

Май в том году был на редкость жарким.

Никто и предположить не мог, что отпетого уголовника убил пацан. Убийцу и не искали. Не хотели менты возиться.

А Сашка почувствовал себя настоящим героем. Оказывается, не так уж страшно убить человека. Надо только все сделать по уму, и тогда ничего тебе не будет.

Теперь, куда бы он ни шел, в школу или вечером гулять, нож всегда был при нем. Вот его защита. Пусть теперь кто-нибудь попробует обидеть.

Даже ребята во дворе заметили, как изменился Сашка. Младшие зауважали его. А старшие старались не связываться, считая самым настоящим психом. Он ведь, чуть что, сразу за нож.

О дяде Боре Сашка не вспоминал.

И как-то незаметно пролетел год, а за ним другой.

С Оксаной Русиновой Сашка жил в одном доме. Хотя ей было тринадцать с небольшим, выглядела она на все шестнадцать. Стройные ноги, грудастая не по годам, с хорошей фигурой. С такой любой пацан пойдет гулять. Во дворе многие к ней клеились, рассказывая друг другу разные небылицы.

Сашка Гуляев не клеился.

Проходя, она даже не глядела в его сторону.

Длинный, тощий, дистрофичного вида, рожденный хронической алкоголичкой. Нет, он не в ее вкусе. Чего на него смотреть. Всегда неухоженный, в грязной, рваной одежде.

Оксане нравился кудрявый паренек из второго подъезда Алеша Александров. Отличник в школе. Ходит в музыкальную школу, на скрипке учится играть. Не мальчик, а клад. Этот всегда чистенький, аккуратненько одет.

Гуляев его возненавидел, особенно не нравилось то, что он всегда ходил в белой рубашке. И морда сытая, откормленная. Пай-мальчик. Такому рожу расквасить не грех.

Вечером они с Оксаной долго целовались в подъезде. Не подозревая, что Сашка за ними наблюдает, притаившись под лестницей.

Все штаны перепачкал в кошачьих испражнениях. Сидел, забившись в уголок, лишь бы не заметили.

А скрипач, гадюка, всю ее обцеловал, и лицо, и шею. Кофточку расстегнул, груди лапал. Хотел в трусики залезть, да Оксана побоялась в подъезде.

Тогда впервые Сашка увидел ее груди.

В подъезде было темно. Но входная дверь закрывалась неплотно, и сквозь узкую щель проникал свет уличного фонаря.

Тогда ее груди показались Сашке необычайно большими, с оттопыренными сосками.

Скрипач лизал ей языком то один, то другой сосок, а Оксана тихонечко хихикала, гладя его по кудрявым волосам.

Сашка разозлился.

"Тоже мне прилежная девочка, отличница. Знали бы ее родители, чего их дочь делает с этим козлом", – думал он, завидуя скрипачу Александрову и ненавидя его еще больше. Он, гад, может, а Сашка – нет. Несправедливо так. Ведь эта Оксанка ему тоже нравится.

Дождавшись, когда скрипач проводил Оксану до двери и спустился, Гуляев выскочил из-под лестницы.

Это получилось для александрова неожиданно. И засмущался он даже, догадавшись, что Сашка видел, как они обнимались с Оксаной.

– Чо, зассал? – спросил Сашка, выпрямившись перед скрипачом. Он был выше Александрова на целую голову.

– Ничего я не зассал. Просто ты так выскочил…

– Значит, зассал, – усмехнулся Сашка, сунул руку под куртку, потрогал штык.

Но в подъезде резать скрипача не будешь. Вдруг заорет, гад…

– Айда прогуляемся, – предложил он Александрову. Но тот заартачился.

– Мне домой надо. Уроков полно задали. Это ты в школу не ходишь.

– В школе нечего делать. – Сашка ухмыльнулся. – Аттестат мне не нужен. Туда вообще одни дураки ходят. А нормальные пацаны, как я, живут свободно. – Хотелось хоть как-то поддеть кудрявого скрипача, чтобы вызвать на драку. А там…

И, кажется, Александров повелся.

– Ты уж нормальный, – сказал он со смешком. Это было для Сашки откровенным оскорблением. Сразу насупился, сжимая кулаки.

– А кто я, по-твоему? Ну скажи. Не увиливай от ответа, если не бздун. Скажи, – он рванул Александрова за плечо.

– Отвали. Гуляй! Не цепляйся. Бродяга бездомный! Вот кто ты! И мать твоя бродяга. Все помойки обшарила.

Сашка задрожал от обиды. Такое стерпеть не мог. Потому что это было правдой, неприятной для него. Мать действительно рыскала по мусорным контейнерам, собирала бутылки.

Но говорить это Александрову не надо было. Не его это собачье дело.

– Вот что, скрипач задроченный. Я обиды никому не прощаю. Понял?

Александров струсил, но виду не подал, даже усмехнулся, сказал с пренебрежением:

– Плевал я на тебя. Обид он не прощает. Проглоти тогда ее.

Сашка схватил его за руку, поволок из подъезда.

– Пошли за гаражи поговорим.

Они вышли из подъезда. В окно их увидела Оксана.

Пай-мальчик не ожидал, что Гуляй достанет штык. Теперь Александров не скрывал страха.

– Ты чего, Санек? Я же это все так наговорил, сгоряча. Не убивай, – просил он, упав на колени, и жалел, что тут, за гаражами, их никто не видит. Гуляй – псих.

– Чо ты мне предлагал проглотить? – Сашка поигрывал ножом, зажав Александрова в угол. Деваться тому некуда, а Сашка не спешил. Пусть он потрясется, сопли, слезы пустит. Пусть на коленках поползает, гад. Всегда испытывал брезгливость к Сашке. А теперь на любые унижения перед ним готов. Теперь от него, Сашки Гуляева, зависит – жить скрипачу или нет.

Александров еще много чего лопотал, вымаливая прощения, и Сашка уже хотел простить его. Хорошо просит, унижается, не брезгует. Черт с ним. Катился бы он отсюда, если бы… если бы там, в подъезде, Оксанку лапал не он, а Сашка. Да и разболтать может про нож. Еще побежит жаловаться в ментовку. Нет. Нельзя его отпускать.

– Ты ее трахал?

– Кого, Санек? – Александров не понял сразу.

– Оксанку.

– Не-е, Санек. Честно говорю. Ты что? Хочешь, я к ней вообще больше не подойду? Ты только скажи. Одно твое слово.

Сашка улыбнулся, почувствовал себя королем. "Смотри-ка, раньше и за человека меня не считал. Меня, грязного, полуголодного пацана. А сейчас только одно мое слово! Я буду жить. А этого сытого мальчика родители не дождутся".

Он усмехнулся, помотал головой.

– Ладно. Ты встань с колен, – сказал он Александрову, похлопав его по плечу. Не будешь же наклоняться, чтобы попасть ему в живот.

– Санек, ты меня не убьешь? – Скрипач, кажется, не поверил ему, но подчинился, встал.

– Да что я, убийца, что ли? Это шутка такая у меня.

Александров засмеялся, но тут же серьезно сказал:

– Ты знаешь, Сань, а я уже все за чистую монету принял. Думал, убивать меня будешь. – Он улыбнулся, хотел угодить Сашке.

Сашка оглянулся.

Вокруг никого.

– Сань, а я… – Он так и не успел договорить.

Сашка вогнал нож в живот скрипачу по самую рукоять.

Тот вздрогнул и кашлянул с надрывом, будто что-то мешало ему нормально дышать. Изо рта потекла кровь. И дикими глазами уставился в глаза Сашке.

– Больно, – тихо прохрипел скрипач Александров. А Сашка усмехнулся и рванул нож кверху, чувствуя, как легко вместе с телом расползается и куртка.

Из разреза на землю поползли кишки.

Александров чуть наклонил голову и медленно стал приседать, зажимая руками рану.

Сашка вытер об его куртку нож и, посвистывая, не спеша пошел к дому. Страшно хотелось спать.

Когда подходил к подъезду, увидел – Оксана опять таращилась в окно. Подумал: "Она видела, как мы уходили вместе. Не донесла бы".

А утром раздался стук в дверь.

Сашка еще лежал в постели. Разозлился спросонок, думал – мать опять забыла взять с собой ключ. Подошел, открыл дверь и увидел милиционера, а с ним высокого, представительного мужика с папкой в руке.

– Я – капитан Синельников. Это, – указал милиционер на человека с папкой, – следователь прокуратуры Юдин.

А позади них еще какие-то люди. Плакала женщина.

В ней Сашка узнал мать скрипача Александрова. А рядом стояла Оксана и показывала на него пальцем.

– Я видела, как они вчера с Алешей пошли за гаражи. Видела. Потом он вернулся один. Бандит!

Кажется, она не говорила, а кричала.

Ее голос оглушал Сашку. И он процедил сквозь зубы:

– Надо было тебя, сучку, тоже приколоть.

За это он схлопотал по шее. Синельников ударил его ладонью. Не очень больно. Но обидно. При всех, как дешевого пацана.

А прокурорский следак орал, того и гляди, слюной забрызжет.

– убью тебя, гада! – ощетинился Сашка на Синельникова. Пригрозил и Юдину: – И тебя убью. Козел!

В доме Сашку не любили. Даже взрослые относилась к нему с опаской. Злой он, мстительный. А сейчас все навалились на него, радуясь, что его ждет тюрьма.

А потом в его квартире был обыск. Менты искали нож, которым он убил Александрова. Были понятые. Мать откуда-то заявилась пьяная и все просила Сашку покаяться, отдать проклятый ножик.

Сашка обругал ее зло. Ненавидел ее, как всех, кто делал ему плохо. Вот сейчас заберут его в ментовку, а она даже не всплакнула. И никто не заплачет о нем.

Он посмотрел на Оксану.

Она стояла в коридоре, боязливо поглядывая на него оттуда. Глаза их встретились.

Сашка улыбнулся, точно оскалился. И Оксана тут же посмотрела на Синельникова.

– Он тебе не защита, – прошептал Сашка. – Я еще вернусь к тебе. Ты от меня не отделаешься. – И показал ей руку, разрезанную на запястье до крови.

Он тогда так и не понял, что она прошептала в ответ.

Синельников загудел над ним басом:

– Куда ты спрятал нож, которым убил Александрова?

Сашка сидел на табуретке у окна.

– Выкинул, – сказал он первое, что пришло на ум.

Этот следак Юдин тоже оказался приставучим.

– Придется ножичек отдать, Гуляев. Если не хочешь попасть в камеру к уголовникам. Знаешь, что они там с тобой сделают?

Сашка не знал и, глядя наглыми глазами в глаза следака, отослал его куда подальше.

Юдин покраснел как баба.

Нож Сашка спрятал в подвале, заложив кирпичами так, что, кроме него, никто не найдет. Ментам его так и не отдал.

За убитого Александрова Сашке дали шесть лет. Уж слишком опытный адвокат достался ему. Два года из этих шести он провел в колонии для несовершеннолетних.

За то время, пока был в отсидке, мать окончательно спилась и умерла, успев перед кончиной продать квартиру.

После освобождения Гуляев недели две ночевал на Казанском вокзале, пока не намозолил глаза местным ментам. Потом перебрался на Курский. Но это тоже был не выход. Опять въедливые ментовские взгляды. Преступника они видят за версту.

А тут и деньги стали кончаться. И когда положение уже казалось безнадежным, он случайно встретил Ксюху.

Она остановилась возле табачного ларька купить сигарет и едва не столкнулась с Гуляевым. Узнала его.

– Ты?!

– Я, – ответил он, с интересом разглядывая ее новенькую "девятку". "Тачка у нее классная. Значит, неплохо живет", – решил Гуляев и уже знал: теперь ей от него не отвертеться.

Она выглядела совсем взрослой молодой женщиной.

"Молодая леди", – подумал Гуляев и, чтобы она не сбежала, сел в ее машину. Скоро он убедился, как изменилась Оксана за эти годы. Это уже не та молоденькая дура, позволяющая скрипачу Александрову мять ее титьки, а умная, расчетливая женщина.

– Ты живешь все там же, с родителями? – спросил он, решив проверить, не соврет ли. По старому адресу он уже побывал и узнал, что Ксюха там давно не живет.

Она не соврала.

– Не живу. Мамы с папой нет больше. Они разбились, – ответила она с отдаленной грустью, как о чем-то былом, о чем не хотелось вспоминать.

– Поверни вон в тот переулок, – сказал ей Гуляев и показал на скопище кирпичных четырехэтажек. Даже не знал, как теперь эта улица называлась. За то время, пока его не было, многое изменилось, и в первую очередь названия улиц.

Когда машина остановилась, Ксюха вопросительно уставилась на него: что, мол, дальше?

Гуляев стал не спеша расстегивать ширинку. Пуговица за пуговицей.

Такой наглости Ксюха не ожидала, даже растерялась. Убежать? А как же машина? Не оставишь ее этому уголовнику.

– Ты что? Спятил? Зачем ты это делаешь?

– Сейчас увидишь. Ты моя должница. Забыла? Ты стуканула на меня ментам. – Он засмеялся, взял ее за волосы.

– Эй, ты что? Нельзя ли полегче?

Не обращая внимания на ее слова, Гуляев сказал:

– Покажи, как ты умеешь сосать, – и наклонил ее голову.

– Фу-у! Ты грязный. Немытый, – Ксюха еще пыталась протестовать.

– Да, я немытый. Но за одно могу поручиться: тубика и СПИДа у меня нет. Так что соси смело.

Деваться Ксюхе было некуда.

Почувствовав прикосновение ее губ, Гуляев от удовольствия закрыл глаза. Теперь ее не надо было принуждать. Она вошла в кайф. Даже когда он кончил, она не поднимала головы.

– Вот здесь я и живу теперь, – Ксюха открыла дверь.

Гуляев вошел.

– Классная у тебя хата, – похвалил он, откровенно завидуя. – Твоя?

– Теперь моя. Я здесь жила с одним человеком. Он меня забрал из детдома.

– И трахал во все дырки, – добавил Гуляев и расхохотался.

Ксюха сделала вид, будто не расслышала этой пошлости, и не ответила.

Гуляев решил ее не огорчать, перестал смеяться и сказал уже серьезно:

– Слушай, а у тебя нехило. Я поживу пока.

Ксюха и не пыталась отказать ему. Теперь этот псих был ей нужен. "Ну, Манай, держись", – подумала она и спросила:

– Ты все так же владеешь ножом?

– А что, есть потребность в моем умении? – ответил он вопросом на вопрос.

– Есть, – как бы шутливо и в то же время серьезно произнесла Ксюха.

– Ну что ж, тогда я тот, кто тебе нужен. Тем более и мне кой с кем пора посчитаться. Выполнить обещанное.

На следующий день Гуляев съездил туда, где когда-то жил по соседству с Ксюхой. Слазил в подвал и достал свой спрятанный нож. Удивился. Нож за столько лет даже не покрылся ржавчиной. Остро отточенное лезвие блестело.

– Я вернулся, – сказал Гуляев, поднес нож к губам и поцеловал. Он его настоящий друг, который никогда не подведет его и всегда защитит.

Глава 24

– Брось обрез, или я ее кончу! Хочешь посмотреть, как из ее брюха полезут кишки? – Гуляев слизнул с лезвия ножа Ксюхину кровь.

Глаза холодные, бешено сверкают.

Лешка не сомневался: этот псих не шутит. Раз он убил стольких людей, что ему стоит прикончить и ее?

Ксюха сморщилась от боли, но молчала, старалась не раздражать убийцу. Одно не понравившееся ему слово, и он может распороть ей живот.

Лешка стоял в тяжелом раздумье. "Бросить обрез – значит, остаться с голыми руками против убийцы. Да и где гарантии, что он отпустит ее. Вот тебе и ситуация".

На этот раз Ксюха посмотрела на него умоляюще. Но Лешка не стал ее обманывать, покачал головой.

Да и с какой стати он должен рисковать из-за нее?

И в глазах у нее появилась обреченность.

– А-ах, – Лешка вздохнул. – Ладно. Черт с тобой, ублюдок! – Переломив стволы, он вытащил из обреза патроны. – Я брошу. Но без патронов.

– Бросай. – Гуляев оскалился в улыбке.

Когда Лешка положил обрез на ковер, скомандовал:

– Нет. Ты мне его бросай!

"Вот сволочь", – подумал Лешка, ногой толкнул обрез. Но по шершавому ковру он не заскользил.

Теперь обрез лежал между ними на равном расстоянии.

– Отпусти ее. Слышишь? Ты же обещал. Я бросил обрез.

Гуляев усмехнулся.

– Да пожалуйста, – сказал он и вдруг резко ткнул Ксюху в живот кухонным ножом. Но поскольку он стоял за ее спиной, разрез сделать не смог.

– Ну ты и сволочь! – крикнул Лешка и прыгнул к обрезу.

Оттолкнув медленно оседающую на пол Ксюху, Гуляев бросился на него, ударил.

Нож скользнул по плечу, распоров кожаную куртку.

Из раны потекла кровь.

Видя, что вышла промашка, убийца ощетинился, приготовился к следующему удару.

Назад Дальше