* * *
Однажды вечером, застав, как всегда, одного Жеку, я сунула ему конфету и решила попробовать выследить Ваську. Если не что делает, то хотя бы откуда приходит. Я обошла сараи, прачечную, заглянула на склады под номерами два, три и четыре, которые охраняли вечно пьяный сторож дядя Петя и огромная добродушная овчарка по кличке Пирамида. Васьки нигде не было. Тогда я отправилась на вокзал.
На вокзале все было как всегда, то есть сразу возникало такое ощущение, что все люди, сколько их ни есть в городе, очень торопятся куда-то уехать. Я обошла все буфеты, потому что там можно было достать еду, но Васьки ни у одного из них не заметила. Я уже решила выйти на задний двор и идти назад, когда в зал ожидания вдруг влетел Васька с каким-то свертком.
- Васька! - радостно крикнула я и замахала рукой, чтобы он меня заметил.
Он подскочил ко мне, глянул бешеными глазами, сунул мне в руки какой-то сверток, шепнул:
- Выбрось куда! Скорее! - и побежал ко второму выходу.
Я еще не успела ничего сообразить, когда в зал ожидания вкатилась какая-то очень толстая тетка, а за ней вошел милиционер.
- Вон, вон - туда он побежал! Я видела! - верещала тетка и пыталась схватить милиционера за руку.
Тот уворачивался, но все ускорял шаги и наконец почти побежал. Я отвернула край бумажки у свертка, увидела жареную курицу и все поняла.
- Не беспокойтесь, гражданка, - сказал милиционер тетке. - Никуда он не денется.
Тетка, влажная и распаренная, как после бани, прокатилась мимо меня. Я шагнула вперед.
- Товарищ милиционер! - громко сказала я. - Вот она, курица. Это я ее украла.
Все люди, сидящие на скамейках, уставились на меня. Те, которые сидели подальше, встали, чтобы лучше видеть. Тетка очень удивилась. Она переводила взгляд с меня на курицу, с курицы на меня, потом достала из-за пазухи огромный клетчатый платок, вытерла им вспотевший лоб и сказала:
- Моя курица!
- Возьмите, пожалуйста! - вежливо сказала я, но тетка спрятала руки за спину.
- Постойте! - тут удивился милиционер. - Но вы говорили: мальчик! Худой, черный! А это же девочка! Светленькая!
- Да, мальчик! - повторила тетка. - А это - девочка… Но курица моя! Она же сама призналась…
- Кто, курица? - усмехнулся милиционер.
- Да девчонка же! - Тетка жутко покраснела. Мне показалось, что она сейчас взорвется. - Вы что, мне не верите?! Вы думаете, мне за курицу обидно?! Да плевала я на курицу! - В подтверждение своих слов она плюнула на пол. - Мне за вообще обидно. Какие-то тут цыгане будут людей обворовывать. А милиция тогда на что? На что, я вас спрашиваю, милиция?! - С последним вопросом она обратилась уже ко всем окружающим.
- Разберемся! - строго сказал милиционер. - Пройдемте!
- Куда это я пойду? - снова возмутилась тетка. - У меня поезд через полчаса. Сами и разбирайтесь. Вам за это, никак, деньги платят.
- Ладно, - вздохнул милиционер и взял меня за локоть. - Пойдем. Курицу забираем как вещественное доказательство.
- Да чтоб она провалилась, курица ета! - с сердцем сказала тетка и снова полезла за платком.
Большая и холодная комната вокзальной милиции была выкрашена в грязно-зеленый цвет. По стенам стояли две длинные и широкие скамьи, а у окна два стола. Один поменьше, другой побольше. За большим столом сидел другой милиционер, постарше того, который меня привел. Когда мы пришли, он почему-то держал в руках два апельсина. Третий апельсин лежал перед ним на столе. Увидев нас, он быстро отодвинул апельсины и придвинул к себе большую голубую тетрадь.
Милиционер, который привел меня, положил курицу на маленький столик и молча указал на меня пальцем.
- Что там? - Старший кивнул на сверток.
- Курица, - ответил младший.
- Та-ак, поня-атно… - протянул старший и надолго замолчал.
Чтобы не бояться, я думала о том, как они сейчас будут меня спрашивать и что я буду отвечать. И еще о том, как мне их называть. "Дяденька милиционер" - явно не подходит. Они же меня на воровстве поймали. Может быть, как в кино - "гражданин начальник"? Тоже что-то не то. Если бы я была мальчишкой, то по их нашивкам сумела бы определить их звания. И это было бы хорошо, потому что милиционеры любят, когда их называют по званию (например, "товарищ майор") и при этом добавляют одну ступеньку. Про это мне рассказывал Сережка Панкратов из старого двора. И я ему верю, потому что он состоит на учете в детской комнате милиции и однажды на спор угнал асфальтовый каток.
Нельзя сказать, что мне было не страшно. Наоборот, очень даже страшно. Но это был другой страх. Не такой, какой бывает, когда разобьешь стекло или в школе чего-нибудь натворишь и ждешь, что за это будет. Тут было по-другому. Не знаю почему. Может быть, потому, что я все-таки не крала эту курицу и на всякий случай знала, что я не виновата и украл ее Васька. Но это вряд ли, потому что милиционер видел курицу у меня и не видел никакого Васьки. А про себя я очень хорошо знала, что никаких "всяких случаев" быть не может и если даже меня сейчас разрежут на куски, я все равно Ваську не выдам. Так что по всему получалось, что именно я эту самую курицу и украла. И бояться должна была, как самый настоящий вор. Но я боялась не так. Получается, что если человек прав, то он все равно боится меньше, даже если никто, кроме него, об этой его правоте не знает и никогда не узнает… Когда я дошла до этой интересной мысли, старший милиционер наконец заговорил.
- Зачем же ты эту курицу стащила? - спросил он усталым и совсем незлым голосом.
- Есть хотела, - нагло соврала я.
- Но ведь ты знаешь, что воровать плохо. Вот, предположим, приходишь ты в магазин…
- Из магазина нельзя, - уверенно сказала я. - А у таких толстых теток можно.
Мне хотелось, чтобы старший милиционер поскорее разозлился. А то когда человек добрый и к тебе по-доброму относится, ему врать ужасно противно. А ведь правду сказать я все равно никак не могла… Но разозлился не старший, а младший милиционер.
- Да чего с ней разговаривать, Петр Алексеевич! - воскликнул он. - Выясняем личность, сообщаем в школу, вызываем родителей. И все дела. А то возимся с ними, возимся, а они вон с каких лет - вон какие наглые!
- Подожди, Алеша, не горячись, - попросил старший милиционер. - Я на вокзале не первый год и вижу - что-то тут нечисто. Такие девочки кур не воруют…
Я мотнула головой, выражая свой протест. А младший милиционер задумался и сказал смущенно:
- Вообще-то да, Петр Алексеевич. Дело в том, что тетка… ну, гражданка, у которой курица, сперва мне говорила, что ее, курицу то есть, мальчик украл. Худой и черный…
- А ты этого мальчика видел?
- В том-то и дело, что нет. Мы только вошли в зал - и тут эта, - Алеша указал на меня пальцем, - прямо навстречу. "Вот, - говорит, - ваша курица. Я ее украла".
- Так и сказала? - Старший милиционер взглянул на меня с интересом.
- Да, прямо так и сказала, - подтвердил Алеша.
- Стра-анно, - протянул старший милиционер.
А Алеша сел к столу, подтянул к себе тетрадь и строго взглянул на меня:
- Фамилия? Имя? Отчество? Год рождения?
Я отвечала честно, потому что здесь врать было бессмысленно. Все равно узнают. Потом Алеша звонил куда-то по телефону и просил проверить, действительно ли я проживаю по тому адресу, который назвала. Петр Алексеевич все это время молчал и рассматривал меня. Не так чтобы прямо, но заметно было, что рассматривает. Сначала я думала о том, что интересного он во мне нашел, а потом решила, что это у всех милиционеров привычка такая.
Когда Алеша закончил, Петр Алексеевич повернулся прямо ко мне и сказал:
- Ну, а теперь расскажи честно: откуда к тебе попала эта курица? Я знаю, что ты ее не крала. Скажи, кто и зачем тебе ее передал? Обещаю тебе, что этому мальчику ничего не будет. Подумай о том, что он-то действительно украл ее оттого, что был голоден… Подумай о том, что это не дело, чтобы кто-то у нас, тем более дети, был голодным. Расскажи все, и мы постараемся все наладить…
- Я ее украла, - упрямо повторила я. Мне очень хотелось рассказать все Петру Алексеевичу, но без согласия Васьки я не могла этого сделать. А вдруг он и правда сумел бы все уладить? Хотя что улаживать-то? Ведь я сама толком ничего не знаю…
- Да какие они голодные, Петр Алексеевич! - с досадой сказал Алеша. - Так, пакостники мелкие, шпана!
- Есть и шпана, - согласился Петр Алексеевич. - А есть и другие. Тот, у кого в подружках эта девочка, скорее всего, из последних.
- Какие другие-то?
- Дети из развалившихся семей, побегушники из детдомов. Они еще не шпана, но если вовремя не спохватиться, вполне могут ею стать.
- Ну, всякие алкаши там, проститутки - это я понимаю, - сказал Алеша. - Это для детишек ад сущий… А из детдомов-то чего бегут? Я понимаю - раньше, до революции, когда в приютах и били, и голод, и другое всякое… А теперь чего? Сытые, одетые, учат, лечат, развлекают… Неужто ж бродягой лучше? Без крыши, без жратвы?
- И из приютов, Алеша, и из наших детских домов бегут от одного и того же. И вовсе не от голода. У Макаренко в коммуне тоже не жирный кусок был. Бегут от бесчеловечности. Понимаешь? Бес-человечность! Это когда есть еда, одежда и всякое другое, но нет - человека. И не только вокруг, но и в тебе самом его никто не видит.
- Но почему? - спросил Алеша и как-то смешно вздернул плечи к ушам.
- Хотел бы я знать… - вздохнул Петр Алексеевич и обернулся ко мне: - Иди!
- Как - иди? - не поняла я.
- Очень просто - иди домой, - повторил он, словно не замечая удивленного взгляда Алеши. - Курицу возьми. И подумай крепко над моими словами… Тебе одной тут не справиться. Даже нам, взрослым… и то… В общем, если что, заходи… И еще, скажи своему другу: воровством прожить нельзя. Когда-нибудь обязательно попадешься…
- Хорошо, спасибо, я передам, - вежливо сказала я и тут же поняла, что выдала себя.
Но Петр Алексеевич как будто бы ничего не заметил. Он снова взял в руки два апельсина, зажал между ними третий и вдруг подбросил его в воздух, перехватил оставшиеся апельсины в одну руку, подбросил, поймал… С минуту он жонглировал апельсинами, а мы с Алешей завороженно смотрели на него. Потом сказал:
- Лови! - и по одному перебросил апельсины мне.
Алеша молча протянул сверток с курицей. Я зажала его под мышкой и вышла. На душе было так противно, как будто я отобрала у первоклашки деньги на завтрак или заняла в автобусе старушкино место.
Васька стоял в тени, прислонившись спиной к сараю, и курил. Заметив меня, он вздрогнул.
- Успокойся, Васька, все в порядке, - уныло сказала я, показывая курицу.
- Хвост есть? - прошипел Васька.
- Какой хвост? - не поняла я и, обернувшись, осмотрела сзади свои штаны.
- Да не здесь хвост, дура! За тобой хвост!
- Сам ты дурак! - разозлилась я. - Забери свою дурацкую курицу и скажи спасибо, что милиционер добрый попался.
- Добрых ментов не бывает, - презрительно сказал Васька. - Бывают хитрые.
- Что ж я, доброго от хитрого не отличу?
- А то отличишь! - усмехнулся Васька. - Такую дуру, как ты, облапошить - раз плюнуть!
- А чего ж он тогда меня отпустил? - не сдавалась я. - Да еще апельсинов дал?
- Видит - дура, вот и отпустил, - совсем уж непонятно сказал Васька и потребовал: - Рассказывай!
Я рассказала.
- …И еще он сказал, что воровством прожить нельзя. Что обязательно попадешься. И, по-моему, он очень даже прав.
- Прав, конечно, - неожиданно согласился Васька. - Воры - дрянь! Я бы для себя сроду не стал. Для Жеки только - ему мяса надо.
- А где ты вообще еду берешь? Воруешь?
- Нет! - вспыхнул Васька, но, подумав, добавил: - Редко. Если уж совсем ничего не подворачивается. А так - по-разному. Когда в буфетах чего остается. Когда Жар-Птица из столовой принесет. А иногда подработать получается. Поднести чего, посторожить… Только мне редко верят - вид больно ненадежный. В прошлом вот месяце плакаты по утрам клеил. За старичка одного. И газеты. Он мне пятнадцать рублей дал. Но погнал. Потому как кто-то его начальству капнул, что он детский труд сплуатирует. Мой то есть… Бутылки иногда собираю… Но тут мне за старушками не угнаться - они шустрее… Э, да что говорить! Кабы не Жека, махнул бы на Север: там документов не надо, были бы руки… А мне на тот год уже пятнадцать будет. Пристроился бы куда-нибудь. На пароход какой, может. А чего? Палубу мыть, убирать, варить чего - это я хоть сейчас сумею. Не веришь;
- Отчего же не верить - верю! - сказала я и добавила: - Теперь ты рассказывай.
- Чего это? - подозрительно спросил Васька.
- Все! - решительно ответила я. - Кто вы такие? Откуда взялись здесь? Что раньше делали? Что дальше собираетесь делать?
- Э, погоди, погоди! - засмеялся Васька. - Эк как шпаришь. Сразу видно - из ментовки пришла.
- Жека - твой брат?
- Не - мы инкубаторские.
- Как это?
- А вот так. Слыхала про такую штуку? Яйца там, а потом цыплята выводятся. Безо всяких там куриц. - Васька указал на сверток у меня в руках. - Вот и мы так.
- Вы - из детского дома? - догадалась я.
- Я ж говорю - из инкубатора! - подтвердил Васька.
Я обдумывала следующий вопрос, но тут из-за сарая показался Жека. Он был бледнее обычного, часто озирался и ступал как-то не совсем уверенно.
- Вась! - жалобно сказал он, увидев нас. - Тебя все нет и нет. А я все жду и жду. Боюсь вот.
- Не боись, - усмехнулся Васька. - Все в норме. Курицу вот тебе достал. Правда, сам чуть не попался, да вот Ольга выручила: мента на себя перекинула. А ее, вишь, отпустили.
- А если б тебя поймали, Вась? - спросил Жека и затрясся, как будто ему было холодно.
Я заметила, что на виске у него бьется толстая синяя жилка.
- Дак не поймали ж, - лениво сказал Васька и, отвернувшись, зевнул.
Вдруг я заметила, что Жека медленно, как-то странно запрокинув голову, валится на бок. Я кинулась к нему, но Васька опередил меня.
- Ноги, ноги ему держи! - крикнул он и, наклонившись над Жекой, плотно прижал его к земле.
Ничего не понимая и сама трясясь от страха, я держала дергающиеся Жекины ноги до тех пор, пока Васька не тронул меня за плечо:
- Все, отпусти!
Сколько прошло времени - минута или час, - я не знала. Я тупо глядела на Ваську.
- Теперь он спать будет, - устало сказал он. - Я его сейчас отнесу и к тебе выйду. Подожди. Вот спички. Разведи, если сможешь, костер. Надо будет воды согреть, помыть его.
Он поднял Жеку и понес, а я все так же тупо смотрела ему вслед, потом вспомнила про костер, набрала щепок, скомкала старую газету…
Вскоре Васька вернулся, принес в котелке воды, молча приладил его над огнем и сел рядом со мной, обхватив руками тощие колени.
- Чего это с ним, Вась? - тихо спросила я.
- Больной он. Припадочный, - объяснил Васька.
- Таблетки те, что ты ему даешь…
- Ну да, от этого самого.
- А что это такое?
- Эпилепсия. Судорожная готовность.
- Откуда ты знаешь?
- Я его к врачу водил. Изоврался весь. Папа - алкоголик. Мама - алкоголик. Я его брат. Он мне и рецепт выписал на лекарство.
- А дальше что?
- Дальше, он сказал, может по-разному быть. Если будут благоприятные условия, то, мол, может все и кончиться. Если лекарства давать, ну и там чтоб не нервничал… А может и совсем с ума сойти…
- Вась! - Я заглянула Ваське в глаза, стараясь угадать, как он отреагирует на мой следующий вопрос. - А может, ему лучше бы в детдом, обратно? Может, его там лечить… и другое…
- Нет! - твердо сказал Васька, и я увидела, что он совсем не рассердился. - Нимало не лучше. Он там совсем рехнется. Да и не оставят его в нашем инкубаторе. Его на следующий год в другой перевели бы - для тех, которые отсталые. А он - ты видела какой. Для него такой перевод - совсем крышка. К тому же он - из отказных… И у него есть пунктик. Врач сказал - навязчивая идея. Что, мол, из этого, из нормального, инкубатора мать его еще может забрать. А уж из дефективного - нипочем не заберет…
- Вась, а что такое "отказной"?
- Отказные - это те, от кого матери отказываются.
- А разве бывает такое?
- Еще как бывает, - грустно сказал Васька. - Обычно в роддоме еще.
- А почему?
- Ну, это по-разному. Кому попросту дите на фиг не нужно, кому жить с им негде. Которые боятся, что бросит их, ну тот, который отец…
- Как же бросит, если ребенок? Наоборот…
- Всякое бывает, и наоборот, наверное, тоже…
- А Жека?
- Жека? Тут не совсем чтоб обычно. Его не в роддоме мать кинула, а потом, когда ему уже года полтора было.
- Почему?
- Кто знает? Тетка Марфа говорила, болел он, а ей с им жить негде, из общаги гонят, денег не платят. Она из деревни была, лимитчица.
- Ну и ехала бы с ним в свою деревню.
- Это тебе легко сказать. А и не во всякую деревню легко с пригулянным-то дитем приехать. Тетка Марфа говорила - она знает, сама деревенская. А эта, мать-то Жеки, по ее словам, совсем девчонка, лет семнадцать ей тогда было…
- Ну и где ж она теперь?
- А кто ее знает! Может, и правда домой в деревню подалась, а может, так и мается в городе на фабрике ентой…
- А найти ее нельзя?
- Придет время - отыщем! - пообещал Васька.
- А когда оно придет, Вася?
- А вот Жеку подлечу - тогда… У него этот припадок за последние три месяца - первый. И то - я сам виноват, растревожил его. Здесь ему спокойно. Никто не лезет. С инкубатором не сравнить.
- Вась, а ты думаешь, она, мать его, возьмет Жеку обратно?
- Здоровый будет, может, и возьмет, - задумчиво сказал Васька. - Деревенские - они сердечные. Ежели не совсем здесь искурвилась - возьмет. Ведь тащила же его до полутора-то лет… Хорошо бы ему в деревню, конечно… Там спокойней и воздух свежий… Ну да поглядим…
- А как ты найдешь ее, Вась?
- Да найду как-нибудь! - отмахнулся Васька. - Через ту же тетку Марфу. Или еще как. Да и сейф с документами у нас в инкубаторе - так, видимость одна. В нем замок сто лет как сломался. Амбарный вешают. А его сбить - пустое дело…
Я заметила, что уже совсем темно. Начал накрапывать дождь, которого я не замечала, а Васька в своей легкой курточке поднимал плечи и ежился.
- Я пойду, Вась?
- Иди, поздно уже, - согласился Васька. - Дома небось волнуются.
У меня вдруг что-то запершило в горле, и я спросила, сама не знаю про что:
- А ты? А вы, Васька?!
- А чего я? - Васька пожал плечами. - Наш дом - вот. Покуда. Дальше поглядим.
…Дома мама подозрительно посмотрела на меня, повела носом и сказала:
- Очень странно, Ольга, но от тебя пахнет табаком. Чем ты можешь это объяснить?
Мне удалось очень натурально удивиться, а потом я сказала, что это, наверное, оттого, что в школе у нас старшеклассницы курят в туалете.
- А ты, надеюсь, не куришь? - спросила мама.
- Нет, мама, что ты!
Я заставила себя улыбнуться.
- Ну, то-то же, - сказала мама и вздохнула с облегчением.