- А что, - заметила бабушка, - всякое может быть. Сейчас такая молодежь пошла… Ты, Галина, знаешь, какая?
- Ну откуда же мне знать? - удивилась мама. - Я же не учительница и не инспектор по делам несовершеннолетних. Я - архитектор.
- Ну вот, а я знаю, - наставительно сказала бабушка. - Потому что в отличие от тебя внимательно читаю газеты. Молодежь сейчас пошла ужасная. Чего только не делает… При Оле даже повторить невозможно…
- Я тут недавно видела мальчика, - вспомнила мама, - от земли не видать, а в зубах сигарета. Ужас!
- Да это-то ерунда! - отмахнулась бабушка. - Во времена моего детства беспризорники тоже курили, да и в школах тоже… Я про другое…
Я поняла, что они отвлеклись и забыли обо мне, и пошла спать.
Раньше я никогда не знала, что такое бессонница. То есть знала, конечно. Бессонница - это когда не хочется спать. Но что тут плохого? Не хочешь спать - не надо. Поиграть можно во что-нибудь или книжку интересную почитать. Еще даже и лучше - больше времени получается. А если все это делать лень, так можно просто так лежать и придумывать всякие интересные и красивые истории с продолжением.
Это я раньше так думала. Но в ту ночь, после милиции и разговора с Васькой, я поняла, что такое бессонница и почему это ужасно. Ужасно не потому, что не можешь заснуть, а потому, что мысли ходят по кругу и становятся какие-то скользкие, словно намыленные. Никак не удается их остановить. И перестать думать и заснуть тоже не можешь. И ладно бы приходило в голову что-нибудь дельное - так нет, лезет всякая чушь. Я, например, никак не могла отделаться от милиционера, жонглирующего тремя апельсинами. И глаза открывала, и подушку переворачивала, и до ста считала - ничего не помогло. Тогда я на все это плюнула, легла на спину (спать я могу только на животе) и стала смотреть в потолок.
Милиционер постепенно куда-то делся. То есть он не совсем пропал, но продолжал кидать свои апельсины как бы на заднем плане. А на переднем плане я уже могла думать. Я думала о том, что узнала сегодня, и о том, как все это, сегодняшнее, связать с тем, что я знала до сих пор.
Жека и Васька - беспризорники. Сегодня, а не давно. Войны нет, революции нет, а беспризорники есть. Откуда? Жеку бросила его родная мать. Как же она теперь живет на свете? Неужели не вспоминает? Жека болен. В гнилом сарае ему лучше, чем в детдоме, "в инкубаторе", как говорит Васька. Почему? И что же это за детдом такой? А сам Васька? Откуда он взялся? От него тоже отказались родители? Но он уже большой. Все время жил в детдоме, а теперь сбежал?.. Как все странно… И я ничего этого не знала. А другие знают? А если знают, то почему ничего не делают? Как сказал тот милиционер: "Тебе одной не справиться… Даже нам, взрослым…" Даже нам - что? Милиционер, наверное, знает. Тот, который старше. Пойти к нему? Васька мне этого не простит - он милиционеров ненавидит, это видно. Тогда куда? Кто знает, что делать? И почему же я ничего не знала? Жила совсем рядом и не знала? Потому что еще маленькая? Но ведь Жека еще меньше… Кто знает? Может быть - все и это я одна такая глупая? Как узнать? Выдавать Ваську нельзя. Надо осторожно. Но как?
Уже засыпая, я подумала, что если не расскажу кому-нибудь обо всем, то просто лопну от напряжения. И что здорово было бы рассказать Ленке Макаренко. Может быть, она даже стала бы со мной дружить. Но тут же я подумала, что это нехорошо, потому что тогда получится, как будто я за Васькину тайну покупаю Ленкину дружбу.
* * *
На следующий день и Васька, и Жека были на месте. Васька смотрел на меня так же настороженно и мрачно, как в самые первые дни. Как будто бы ждал от меня какой-нибудь пакости. Жека, как всегда, тихо обрадовался моему приходу. Я дала ему пирожок с изюмом (я их покупала в школьной столовой и раньше, но теперь не съедала, а оставляла для Жеки), он поблагодарил и как-то незаметно исчез, задвинулся в какую-то щель, выжидая, как всегда, когда я поговорю с Васькой и выберу время, чтобы поиграть с ним. Играть Жека почти не умел. Я принесла ему свои старые игры и потихоньку обучала его. Он понимал с трудом, а если понимал, то предпочитал играть сам с собой. Если играл со мной или с Васькой, то страшно боялся проиграть. Мы с Васькой поддавались ему, но он все равно иногда проигрывал и тогда забивался в какой-нибудь угол и долго и безутешно плакал. Я объясняла Жеке, что проиграть в какую-нибудь игру вроде "Шофер 1 класса" или "Найди золотой ключик" вовсе не страшно и не обидно, он молча выслушивал меня, но проигрыша по-прежнему панически боялся.
- Васька! - сказала я. - Я целую ночь не спала и все думала, думала, думала…
- Индюк тоже думал! - отрезал Васька и сплюнул сквозь щель в передних зубах. Наверное, в знак презрения к моим мыслительным способностям.
- Но я так ничего и не придумала, - честно объявила я.
- Угу, - удовлетворенно отозвался Васька. По-видимому, ничего другого он и не ожидал.
Мне очень хотелось выяснить кое-что про самого Ваську, но я сначала боялась его разозлить. Но потом подумала, что если он собирается, то все равно разозлится, как бы я ни старалась. Так что бояться, в общем-то, нечего.
- Васька! - решительно спросила я. - А ты сам-то кто? Ты… У тебя чего, тоже родителей нет?
Произнести слово "сирота", которое вертелось у меня на языке, я не решилась. Почему-то я была уверена, что если скажу его, то тут уж Васька разойдется обязательно.
- Чего ж нет? Есть, - хмуро, но довольно мирно ответил Васька. - Полный комплект.
- Чего комплект? - не поняла я.
- Как чего? Родителев, ясно дело.
- А где ж они?
- Папаша пятый год зону топчет… Ну, а мамаша… черт ее знает, где она сейчас… Может, жива, а может, сдохла уже…
- Васька! - с упреком воскликнула я. - Разве ж так про мать можно!
Я не хотела упрекать Ваську, потому что уже поняла, как многого я не знаю. Я просто очень удивилась и немного даже испугалась - упрек прозвучал в моем голосе сам собой. Из того недавнего прошлого, когда я была твердо уверена в том, что знаю, что хорошо и что плохо.
- "Разве можно"! Ах! Ах! - визгливо передразнил меня Васька. - А если я тебе скажу: можно! Можно! Можно!!! А если я тебе скажу: она сука! Сука! Сука!!!
- Васька! - крикнула я. - Замолчи!
- Ну, замолчал. - Васька сгорбился и сунул руки в карманы. Потом начал кашлять. Кашлял долго, сотрясаясь всем телом и отворачивая в сторону лицо. - А дальше чего? - спросил он, откашлявшись.
Мне было совсем не жалко незнакомую мне Васькину маму. Наоборот, я ее сама уже почти ненавидела. Жалко было самого Ваську. Я чувствовала: оттого, что он так кричит и ругается, ему самому страшно плохо.
- От тебя тоже отказались, да? - спросила я.
- Не, я не отказной, - усмехнулся Васька. - Я особ статья. Я - "лишенец".
- Лишенец? - переспросила я. - Лишенец - это, по-моему, что-то другое. Мне бабушка рассказывала. Это что-то про кулаков, по-моему. Которые в деревне.
- То другие лишенцы, - снисходительно объяснил Васька. - А у нас другие. У нас "лишенцы" - это те, у кого родители прав лишены.
- Каких прав? За что?
- Ну, каких, каких, родительских, ясно дело, - продолжал терпеливо объяснять Васька. Таким тоном, снисходительным и терпеливым, он обычно говорил с Жекой. И со мной - когда я ему казалась маленькой и глупой. Когда же он считал меня равной себе, то обычно орал и ругался гораздо больше. - За что? Ну, тут за разное. Кто за решетку попал, кто за пьянство, кто еще за что… Ну, это тебе знать не положено, маленькая еще…
- А у меня родители развелись, - сказала я, чтобы утешить Ваську.
- Ну да? - заинтересовался он. - Дрались?
- Не-а. - Это мне было даже и не представить. Другую планету - пожалуйста, сколько угодно, но чтобы мама с папой подрались…
- Пил отец-то?
- Нет, он не пьет. И не курит даже.
- Ну так с чего ж развелись-то? - спросил Васька. В голосе его явно слышалось разочарование.
- У него теперь другая жена, - объяснила я.
- А, вот что! Ясно дело, - оживился Васька. - Стерва?
- Нет, она - достойный во всех отношениях человек, вполне заслуживший право на личное счастье! - выпалила я запомнившуюся мне мамину фразу.
- Обалдеть! - сказал Васька, задумался, а потом спросил с надеждой: - Ну, хоть посуду-то били?
Я честно вспоминала и обрадовалась, вспомнив:
- Ага! Один раз. Зато во-от такущую вазу. - Я широко раскинула руки. Вазы такого размера я видела только в Эрмитаже.
- Дорогая небось?
- А то! Чешский хрусталь! - гордо объяснила я. - Осколков было - не сосчитать. И все переливаются. Я их потом во дворе раздавала. На солнце смотреть здорово.
- Ой, Жар-Птица идет! - пискнул вдруг появившийся Жека и, раскинув руки, побежал по тропинке.
Навстречу ему, радостно улыбаясь, шла совсем еще молодая девушка. У нее были страшно длинные ноги в черных чулках (казалось, они растут прямо из подмышек), коротенькая зеленая юбка с вышитым на ней золотым цветком и широкий ярко-красный пиджак. В ушах висели пластмассовые лиловые серьги в тон нарисованному на скулах румянцу. Ресницы у нее были такие огромные, что видны даже мне, издалека.
"Точно, Жар-Птица!" - восхитилась я.
Девушка присела перед Жекой на корточки, поставила между колен большую яркую сумку на "молнии" и принялась выгружать из нее прямо на землю какие-то свертки.
- Кто она? - тихо спросила я у Васьки.
- Повариха! - шепотом объяснил он. - В железнодорожной столовке работает. Жеку любит. Прикармливает. Он ее Жар-Птицей зовет. Ей вроде нравится.
Сунув напоследок пластмассовый красный автомобильчик, Жар-Птица потрепала Жеку по волосам, издалека помахала рукой нам с Васькой и пошла дальше, раскачиваясь на высоких каблуках.
Я решила, что, когда вырасту, обязательно куплю себе черные чулки. В них не видно синяков и ссадин, и тогда ноги у меня будут такие же гладкие и красивые, как у Жар-Птицы. Потом я опустила глаза и рассмотрела свои ноги. Они были страшно тонкие, а коленки торчали вперед, как нашлепки. Я вздохнула и подумала, что мне, пожалуй, и черные чулки не помогут.
* * *
Назавтра на уроке алгебры я спросила Наташу Громову, свою соседку по парте:
- Наташка, как ты думаешь, сейчас беспризорники есть?
- Да ты что? - изумилась Наташка. - Какие сейчас беспризорники? Раньше были, до революции… и после… немножко…
- Ну ладно, не беспризорники, - поправилась я, - а просто так… чтобы дети… сами по себе…
- Нет! - твердо и уверенно сказала Наташка. - У нас все дети живут с родителями. А у кого родители умерли, тех воспитывает государство.
- Воспитывать-то оно воспитывает… - вздохнула я и, отвернувшись, решила: нет, Наташка не знает. Точно.
На перемене я подошла к Надежде Николаевне, учительнице истории, и вежливо спросила:
- Надежда Николаевна, скажите, пожалуйста, кто такие "лишенцы"?
Надежда Николаевна удивленно посмотрела на меня, а потом зачем-то открыла классный журнал девятого класса, который она держала в руках, и заглянула в него.
- Это, Оля, очень сложный вопрос, - медленно сказала она, и я сразу поняла, что ей не хочется мне отвечать.
- Хорошо, - быстро согласилась я. - Тогда скажите, пожалуйста, есть ли сейчас беспризорники?
- Нет, конечно. - Надежда Николаевна вздохнула с облегчением и даже улыбнулась мне. - Детей, которые по тем или иным причинам остаются без родителей, у нас воспитывает государство. Раньше, до революции, тоже существовали государственные учреждения для сирот, так называемые "сиротские дома"… Но условия в них были таковы…
- А какие это "те или иные" причины? - перебила я.
Надежда Николаевна опять поглядела на меня с удивлением - никогда раньше я не перебивала учителей. Потом снова заглянула в журнал девятого класса.
"У вас там что, все ответы записаны?" - хотела спросить я, но удержалась.
- Ну, в первую очередь это, конечно, трагические случайности, - объяснила Надежда Николаевна, - может быть, смерть, может быть, тяжелая болезнь родителей, когда они сами не могут воспитывать своих детей…
- А если жить негде? - спросила я.
- Кому жить негде? - не поняла Надежда Николаевна.
- Извините. Спасибо. - Я присела, защепив пальцами края платья.
Надежда Николаевна потрясла головой, как бы проверяя, не привиделась ли я ей. Да если честно, я и сама себя не очень-то узнавала. Чувствовала, что становлюсь какая-то не такая.
Еще в школе можно было проверить старшеклассников. На следующей, большой перемене я прошла по четвертому этажу, где обычно толпились старшие классы, и в рекреации выбрала группу девятиклассников.
Я пристроилась на том же подоконнике, раскрыла учебник географии и сделала вид, что внимательно читаю его. Уши у меня растопырились, шея вытянулась, и я слышала почти каждое слово, сказанное девятиклассниками.
Одна из девочек, зажав уши пальцами, твердила скороговоркой:
- "Мой дядя самых честных правил, когда не в шутку занемог, он уважать себя заставил и лучше выдумать не мог…"
- Да прекрати ты зубрить, Юлька, - сказала ей другая. - Все равно тебя сегодня не спросят. Ты ж на прошлом уроке отвечала.
- А почем ты знаешь? Валентина - вредная тетка. Возьмет и спросит… "Потолковать об Ювенале, в конце письма поставить vale…"
- Вот ведь чертовы "лишние люди", - задумчиво проговорила девочка с пушистой косой, перекинутой через плечо. - К восемнадцати годам все знали, все видели, во всем разочаровались…
- Хотела б я так разочароваться, - мечтательно сказала Юля, оторвав глаза от книги. - Балы каждый день, театры, за границу можно поехать, когда захочешь… Париж… Италия…
- Но ведь разочаровывались же, - заметила девочка с косой. - Не врут же классики…
- Не имели трудового воспитания, - твердо, пряча в углах губ улыбку, сказал высокий мальчик с пробивающимися над верхней губой усиками. - Вот попробовали бы с первого класса макулатуру собирать или металлолом… или слесарить в учебном комбинате на станках 1896 года - скуку бы как рукой сняло…
- Ну, ты всегда скажешь, Боб! - кокетливо улыбнулась Юля. - Макулатуру собирать… Зато они образованные были. Языки знали…
- Да уж, - серьезно, без улыбки согласился Боб. - Не чета нам. И даже учителям нашим…
- Не говори: "учителя"! - прервала Боба девочка с пушистой косой. - Говори: "преподаватели". Мы с вами учителей только по телевизору видим. Да в книжках. Вот недавно… смотрели?
- Да ладно тебе всех хаять, максималистка несчастная! - возразила Юля. - Кира-физичка чем тебе плоха? А Наталья Олеговна?
- Вот в Лицее… - вздохнула девушка с косой.
- Лицей - это да! - сказал Боб. - Они там языки изучали, философию… А мы ни черта не знаем… Теоремы какие-то, законы… на хрена они… Выучил - забыл, забыл - выучил… А насчет учителей… Я вам сейчас расскажу… большая хохма… Я специально проверить решил. Подкатываюсь к нашей историчке после обществоведения, скромненько так, руки по швам, глаза в землю и спрашиваю: "Скажите, пожалуйста, Надежда Николаевна, а правда ли, что вся философия Гегеля есть не что иное, как качественное развитие идей Шеллинга?" Видали б вы, как у нее челюсть отвисла…
Юля рассмеялась, а девочка с косой презрительно оттопырила нижнюю губу и спросила:
- А ты-то сам откуда это знаешь?
- А, это просто! - почему-то обрадовался Боб. Мне показалось, что все, что он говорит, предназначено только для девочки с косой. - К нам в гости батин одноклассник часто приходит. Когда-то учились вместе, а теперь - так случилось - в одном доме живет. Он, этот одноклассник, университет кончил. И говорит одни сплошь умные вещи. Как заведется - не остановишь. У матери тарелки из рук сыплются, у бати от зевоты скулы сводит… Но не выгонишь же… Друг детства все-таки. Сидят в шахматы играют. Но он и тут не умолкает: "Понимаешь ли, Петр, какой тут интересный разворот проблемы…" - Боб смешно передразнил папиного одноклассника. - Я раньше тоже во двор убегал от этой скучищи, а потом как-то прислушался и… вы не поверите - интересно. То есть я, конечно, ни черта почти не понимаю, но… складно и… красиво как-то… И еще… понял я, сколько есть всего в мире интересного для человеческих мозгов… А то даже обидно как-то было. Для чего человеку - ну, к примеру, бате моему - мозги? Неужели только для того, чтобы на заводе рацухи придумывать? Для всего остального вроде хватит челюстей, рук, желудка… ну, и прочих там… рефлексов… Обидно как-то…
- Ишь, расфуфырился! - усмехнулся незаметно подошедший парень с падающей на лоб косой челкой. - Рефлексов ему, вишь, мало… Силен ты, Боб, перед девицами выставляться… Завидую! А вот скажи лучше - тросик газа достал? Обещал на той неделе, между прочим…
Дальше, до самого конца перемены, ничего интересного в их разговоре не было.
"Нет, и эти не знают, - решила я, сидя за своей партой на уроке географии. - Разве что Боб. Нет, и он вряд ли".
Дома я в первую очередь обследовала бабушку (не все же ей меня обследовать). Здесь у меня была серьезная надежда на успех. Бабушка - старая и к тому же сама говорила про беспризорников.
- Бабушка, - осторожно спросила я, - а вот помнишь, ты рассказывала про беспризорников… Ну, что они курили… А вот сейчас беспризорники есть?
- Да что ты, Ольга, Господь с тобой! - Бабушка взмахнула руками. - Тогда разруха была, война, голод, тиф, холера. Люди тысячами мерли, вот дети и оставались без присмотра. А сейчас - какие ж беспризорники! Войны нет, голода нет, все сыты, одеты, в школах учатся…
- Сыты, одеты… - повторила я.
- А чего это тебя вдруг заинтересовало? - насторожилась бабушка.
- Да так, ничего, кино посмотрела… - быстро проговорила я и вышла из комнаты.
"Мама! - тщательно все обдумав, решила я. - Мама должна знать. Она взрослая, работает. Боб еще школьник, бабушка - пенсионерка. А мама должна знать". Оставалось решить, как бы так осторожно спросить у нее, чтобы не напугать и не вызвать никаких подозрений. Слово "беспризорники" годится для бабушки, но для мамы не годится. Ведь она родилась уже после войны. А какие еще есть слова? Есть еще бичи, бомжи. Это те, которые живут в подвалах шестнадцатиэтажки… Но это все взрослые… Нет, надо другое… А, вот - бродяги! Подходящее слово. Бродягами могут быть и дети и взрослые, и при этом они не воры и не преступники. Как раз то, что надо.
Когда мама пришла с работы, я выбрала момент (бабушка в это время ушла в кухню) и спросила:
- Мама, а кто такие бродяги? Они сейчас есть?
Мама задумалась, потом улыбнулась как-то очень по-молодому и сказала:
- Есть и сейчас бродяги. Только они не такие, как раньше. Другие… Сейчас, подожди… - Мама открыла дверцу серванта, вынула откуда-то из-под книг кассету, которую я раньше никогда не видела, и вставила ее в магнитофон по кличке Хрипунец. - Мы когда-то тоже были бродягами, - сказала мама. - Сейчас мне кажется, что это было не со мной. Костер, искры, еловые лапы, смола на поленьях, песни… Там я познакомилась и с твоим отцом. Он тогда неплохо играл на гитаре. Вот, это мы с ним поем. Послушай…