Подводный реванш - Николай Переяслов 15 стр.


Увидев, что Кошкин уже сбегал в свой кубрик и вернулся с молитвословом, он подозвал его к иконе и приказал:

- Начинай, матрос. А кто первый пообедает - сменит его.

И над головами склонившихся к тарелкам и старающихся не звякать ложками моряков поплыли по кают-компании слова православного акафиста:

"Возбранный Чудотворче и изрядный угодниче Христов, миру всему источаяй многоценное миро, и неисчерпаемое чудес море... В пучине морстей сущим изрядный правитель... Явился еси, наставляя по морю плавающих люте, имже смерть предстояще вскоре иногда, аще бы не ты предстал еси призывающим тя в помощь, Чудотворче святый Николае; уже бо нестыдно бесом летающим, и погрузите корабли хотящим запретив, отгнал еси их, верныя же научил еси спасающему тобою Богу взывати: Аллилуиа... "

Вытерев губы салфеткой, я поднялся с места и, подойдя к тумбочке перед иконой, сменил Кошкина. Читать было нелегко, язык, словно путник на пересеченной узловатыми корнями лесной тропинке, то и дело спотыкался о незнакомо вывернутые слова, но постепенно, словно бы вспоминая их таившееся до поры в глубинах генетической памяти звучание, текст полился ровнее, а вскоре я и совсем перестал замечать его непривычность:

"...Проповедует мир весь тебе, преблаженне Николае, скораго в бедах заступника: яко многажды во едином часе, по земли путешествующим и по морю плавающим, предваряя, пособствуещи, купно всех от злых сохраняя, вопиющих к Богу: Аллилуиа..."

Некоторое время спустя меня подменил сам Муромский. Он читал текст акафиста медленно и четко, словно диктуя приказ, который должен быть всеми понят в точности и без искажений - причем как на земле, так и на небе:

"...Новаго тя Ноя, наставника ковчега спасительнаго разумеем, отче святый Николае, бурю всех лютых разгоняющаго направлением своим, тишину же божественную приносящаго вопиющим таковая: радуйся, обуреваемых тихое пристанище; радуйся, утопающих известное хранилище. Радуйся, плавающих посреде пучин добрый кормчий; радуйся, треволнения морская уставляющий... Радуйся, от бездны греховныя человеки избавляяй... Радуйся, Николае, великий Чудотворче..."

Не знаю, как для остальных членов экипажа, а для меня с этого самого дня жизнь словно бы наполнилась неким новым смыслом. Да это в общем-то и понятно, поскольку я был единственным человеком на лодке, кто не имел какого бы то ни было реального дела. Каждый здесь нес свою ношу службы в отведенном ему отсеке и месте, и только я целыми днями лежал у себя в каюте, читая журналы и книги, или болтался по отсекам и выгородкам, отвлекая всех своим появлением от дел и раздражая ненужными разговорами. Помню, в первые дни моего пребывания на лодке, когда доктор разрешил мне вставать и передвигаться, я с величайшей опаской подходил к каждой двери, боясь нажать что-нибудь не то или сунуться туда, куда не надо. Тогда бы я, пожалуй, не смог толком и описать своих перемещений, так как не знал ни одного правильного названия того, что меня окружает. Теперь же я ориентировался на лодке не хуже любого из членов ее экипажа и мог пройти хоть в первый, хоть в девятый отсек чуть ли не с закрытыми глазами, да, жаль, мне в них нечего было делать... Однако бесконечно лежать на кровати было мне уже тоже невмоготу, и хотя бы раз в сутки я совершал обход территории.

Обычно я сначала шел к акустикам. Открывал дверь в первый отсек, благо, за месяцы пребывания на лодке я научился это делать почти автоматически: левой рукой кремальеру вверх, правой - на защелку, дверь на себя - и вот я уже в первом. Справа по проходу висит кислородный газоанализатор - раз в сутки, когда снимается излишнее давление воздуха, накапливающееся при работе воздушных клапанов, происходит перепад давления - сто миллиметров ртутного столба за час. Газоанализатор таких перепадов не выдерживает и начинает показывать странную картину. Его стрелка начинает падать, и у смотрящего на нее создается жуткое впечатление, что в отсеке исчезает кислород. Прямо как в фантастическом фильме.

Дальше - лаз в трюм, где находятся помпа и забортные кингстоны. Слева дверь в гальюн и колонка пресной воды. Над головой люк на торпедную палубу, но туда мне нельзя - там торпеды.

Здесь же располагаются аккумуляторные ямы и гидроакустическая станция, где сидит Озеров. В первом же отсеке находится и один из аварийно-спасательных люков.

Посидев в акустической, поворачиваю назад. Во втором отсеке - центральный пост. В самом его центре - место командира, слева от него - пульт вахтенного офицера и механика, перед ними - боцман на рулях, за их спиной вахтенный трюмный, слева по борту - вахтенный БИП (то есть боевого информационного поста), за его спиной - радиометрист и пульт ракетного оружия. Здесь очень похоже на внутренности космического корабля, как их обычно изображают в художественных фильмах... Вниз, по двум трапам, рубка гирокомпасов. Три шага вправо от нее - рубка вычислителей, дальше - люк в трюм.

Над вторым отсеком - всплывающая спасательная камера.

Далее - третий отсек, в нем располагаются штурманская рубка, пост химического контроля и стойки систем автоматики. В четвертом - жилые каюты, пульт управления реактором, камбуз и кают-компания: посередине - командирский стол, у правого борта - два офицерские, на стене - икона Николы Морского. Сюда же выходят несколько дверей различных специалистов.

В пятый и пятый-бис отсеки можно попасть только через тамбур-шлюзы: тут расположены реакторы. Палубы этих отсеков сделаны из нержавейки, воздух в них свежайший, как после летней грозы. Это из-за ионизации - гамма-излучение и нейтроны делают свое дело. Все стены увешаны вентиляторами, воздушными клапанами и кондиционерами.

Далее идет шестой отсек, в котором находится множество вспомогательных механизмов - холодильные установки, испарители и так далее. Седьмой и восьмой - турбинные отсеки, тут находятся турбины, главный распределительный вал, генератор и множество труб. В последнем, девятом - приводы вертикального и горизонтального рулей, главный упорный подшипник и аварийно-спасательный люк...

Повсюду, куда бы я ни сунулся, я натыкаюсь на хмурых вахтенных, которые в эти дни с нескрываемым недовольством смотрят, как я слоняюсь по палубам, раздражая всех своим ничегонеделанием. Неудивительно, что решение командира о постоянном чтении акафиста Николаю Чудотворцу воспринял с наибольшим энтузиазмом именно я - наконец-то я почувствовал, что могу посвятить свое время хоть чему-то общественно полезному и перестану ощущать себя здесь нахлебником и обузой!

Не стану привирать: я не был до этого ни активно верующим, ни тем более воцерковленным человеком, хотя мама и говорила, что крестила меня еще в двухлетнем возрасте, и начитан я по этому вопросу был неплохо. Но так уж получилось, что за всю свою предыдущую жизнь я и в церковь-то заходил не более двух или трех раз, да и то просто так, с друзьями, от нечего делать, а то и ради откровенной хохмы - чтобы врубить там исподтишка магнитофон с записями Высоцкого или учудить какую-нибудь другую, не менее глупую штуку.

Здесь же, читая перед ликом Мирликийского чудотворца строки адресованного ему акафиста, я начал постепенно замечать, что при этом словно бы куда-то исчезает такая жизнеопределяющая ранее категория, как время. Надо сказать, что мне особенно понравилось читать молитвослов по ночам, когда никто и ничто не мешает отрешаться от окружающих во все остальное время дел и проблем, и можно почти стопроцентно погружаться в мир сотворяемой молитвы. Я говорю "почти" - потому что именно в эти ночные часы я как раз и заметил феномен исчезновения времени. И тогда мне пришла в голову мысль: а существовало ли оно изначально? Ведь Бог сотворил первых людей безгрешными и бессмертными - а для бессмертных жизнь длится как сплошное "сейчас". Отсчет времени стал фактом их жизни только после того, как они были изгнаны из Рая на землю...

Собственно, время как таковое, похоже, и появилось именно с того момента, как был совершен первый грех - в Раю Адам и Ева жили, не имея возраста, а вот фактом своего изгнания из него они (а через них и все их грядущие потомки) как бы получили точку отсчета на некой не существовавшей для них ранее шкале координат и с этого момента начали стареть.

Вхождение в человеческую жизнь категории греха разбило подаренное от Бога бесконечное "сейчас" на множество конечных хронологических отрезков. Именно вместе с понятием греха появились те самые вехи, к которым мы стали привязывать свое местонахождение в вечности: "за пять лет до Второй мировой войны", "через неделю после той пьянки, на которой Борька разбил голову Сереге", "на следующий год после выхода из тюрьмы Косого", "через месяц после своего четвертого аборта" - и так далее.

"Старость же суть грехи", - говорили святые старцы, понимая, что времени как такового не существует, а есть только шкала наших прегрешений, напоминающая каждому из нас, сколь много ошибок он уже успел насовершать от момента своего прихода в этот мир. Поэтому не секрет ведь, что и сама жизнь протекает для каждого из нас с неодинаковой скоростью - одни умудряются исчерпать свое время еще при жизни, а другим его хватает даже на посмертное существование. Миллионы воров и душегубов, убийц и казнокрадов, бюрократов и партократов сгинули, исчезнув не только из реальной жизни, но и из людской памяти, а святые Сергий Радонежский, Серафим Саровский, Иоанн Кронштадтский и весь многочисленный сонм православных мучеников, праведников и чудотворцев продолжают существовать в вечности, не только не стираясь из нашей памяти, но и постоянно подтверждая факт своей вечной жизни оказываемой нам по нашим молитвам помощью!

Опыт святых старцев и иноков показывает, что чем больше человек находится в молитве, тем менее властно над ним время. Ведь молитва - это не что иное, как процесс единения человека с Богом, это, может быть, то наше, едва ли не единственное состояние, где нет греха, а значит - нет и времени. Пребывая в молитве, мы словно бы возвращаем себя в условия существования вечного Рая и выпадаем из системы греховных координат нашей земной жизни.

(Правда, аналогичные "выпадания" из времени сопутствуют иногда, помимо глубокой молитвы, еще процессу созерцания природы, а также занятиям искусствами и, как теперь выражаются, любовью, но это уже просто сходные состояния...)

Вот - примерные "тезисы" тех размышлений, которые подспудно овладевали мною, когда я из ночи в ночь выходил в опустевшую кают-компанию и, становясь перед ликом Николая Чудотворца, рядом с которым я прикрепил купленную мной накануне своей затянувшейся командировки иконку Божьей Матери "Курская" (на днях обнаружившую себя за обложкой моего паспорта), начинал словно бы на "автопилоте" читать почти не воспринимаемые разумом слова акафиста:

"...Разум неразуменный вразумляя о Святей Троице, был еси в Никеи со святыми отцы поборник исповедания православныя веры: равна бо Отцу Сына исповедал еси, соприсносущна и сопрестольна, Ариа же безумнаго обличил еси. Сего ради вернии научишася воспевати тебе: радуйся, великий благочестия столпе; радуйся, верных прибежища граде. Радуйся, твердое православия укрепление; радуйся, честное Пресвятыя Троицы носило и похваление. Радуйся, Отцу равночестна Сына проповедовавый; радуйся, Ариа взбесившагося от Собора святых отгнавый. Радуйся, отче, отцев славная красото; радуйся, всех богомудрых премудрая доброто. Радуйся, огненная словеса испущаяй; радуйся, доброе стадо свое наставляли. Радуйся, яко тобою вера утверждается; радуйся, яко тобою ересь низлагается. Радуйся, Николае, великий Чудотворче..."

Почувствовав как-то в одну из ночей за своей спиной чье-то постороннее присутствие, я оглянулся и увидел стоящего в ожидании Илью Степановича.

- Дай-ка и я почитаю, - попросил он. - Все равно что-то не спится... А ты пока можешь отдохнуть.

- Хорошо, - кивнул я и отошел от выполняющей роль аналоя тумбочки.

Еще пару раз меня приходили подменить Дима и Озеров, раза четыре подряд, перед самым рассветом, появлялся матрос Кошкин. Один раз меня подменил минут на двадцать Огурцов - но было видно, что замполиту эта работа дается с большим напряжением, и я не стал уходить, а подождав, пока он устанет, продолжил чтение.

Днем у молитвослова менялись чаще, иногда выстраивалась даже небольшая очередь, так что в это время я позволял себе со спокойной совестью отсыпаться, набираясь сил перед своими ночными "дежурствами".

И длилось все это, как мне показалось, очень и очень долго - может, месяц, может, даже больше. Иной раз так случается, что в выполнение какой-то временной задачи втягиваешься настолько, что ее реализация становится едва ли не твоим главным смыслом существования. Помнится, однажды я приехал в Киров в гости к своему университетскому другу Лешке Смоленцеву, и тот потащил меня с какой-то заводской компанией в тайгу за клюквой. Рассевшись по трем легковушкам, мы выехали из города и, время от времени останавливаясь, чтобы "принять на грудь" стакан водки, углубились по разбитой дороге в окрестную тайгу. Часа через два с половиной езды дороги практически не стало, вместо нее появилась залитая водой просека с редкими островками грязи, поэтому пришлось выбираться наружу и сначала промеривать в этом болоте глубину, потом ставить вешки, а потом где толкать, а большей частью перетаскивать машины на руках через глубокие и топкие участки.

Первое время я еще норовил не намочиться, не вымазаться и вообще вел себя, как случайно оказавшийся тут человек, которому просто выпало идти рядом с этими машинами в одну сторону. Но когда я набрал воды в сапоги, когда меня окатило из-под колес грязью, а потом пьяный Лешка, пошатнувшись, толкнул меня в лужу, я перестал беречься и сторониться и вовсю увлекся происходящим. Я смело лез в любую самую что ни на есть неизведанную и пугающую своими размерами лужищу, втыкал в ее дно вешки, а потом возвращался и волочил машину до сухого места. Таким образом мы ехали часа два или даже больше, выпили за это время всю предназначавшуюся на два дня водку, но в конце концов достигли некоего заранее намеченного ими места. И вот тут-то все и закончилось. И дело, в которое я втянулся. И водка, которая помогала не замечать трудности. И братство, которое держалось на необходимости достижения цели.

Теперь же эта цель была достигнута и каждый вернулся на заранее приготовленные позиции. Для одних смыслом жизни на этот отрезок времени сделался сбор клюквы, для других - попытка отыскать в каком-нибудь рюкзаке недопитую водку, для третьих - приготовление салона своей машины к ночлегу...

У меня же не осталось ни дела, ни единомышленников, ни смысла существования. Хоть бери да специально устраивай продолжение этого завершившегося сафари...

Потом, правда, понадобилось искать дрова для костра, понадобилось кому-то этот костер развести и всю ночь поддерживать, и жизнь моя опять наполнилась содержанием и смыслом; но сам этот момент - когда путь к цели начинает перевешивать собой значение достижения этой цели - я запомнил с того дня хорошо и надолго.

И вот теперь я вдруг поймал себя в одну из ночей на том, что эти мои полночные "службы" возле иконы святителю Николаю начинают обретать в себе некое самодостаточное, имеющее для меня все более первостепенное по сравнению с тем, ради чего я в них участвую, значение. Я начал просто и ясно понимать, что на свете не существует ничего такого, что могло бы перевесить собой по важности для моей души этого вот стояния перед нахмуренным и одновременно словно бы подсвеченным изнутри ликом Чудотворца да моего бесконечного повторения вроде бы ничего не значащих, но почему-то так волнующих душу слов акафиста:

"...Имеяше воистину, отче Николае, с небесе песнь тебе воспеваема быти, а не от земли: како бо кто от человек возможет твоея святыни величия проповедовати; но мы, любовию твоею побеждаеми, вопием ти сице: радуйся, образе агнцев и пастырей; радуйся, святое очистилище нравов. Радуйся, добродетелей великих вместилище; радуйся, святыни чистое и честное жилище... Радуйся, Николае, великий Чудотворче..."

...Завершая чтение, я несколько раз подряд истово осенил себя крестным знамением и сделал глубокий поясной поклон.

"Если у меня когда-нибудь родится сын, - подумал я, разгибаясь, - то я обязательно назову его..." - и в эту самую минуту увидел, как висевшая передо мной икона Святителя отделилась от стены и словно бы спрыгнула мне на руки. Ноги мои при этом подкосились, я грохнулся на пол и уронил икону. Кинувшись ее поднимать, я вдруг почувствовал, что меня словно бы подфутболили под зад - пол подо мною качнулся, я упал грудью на лик Святого Николая, и только тут до меня дошло, что наша лодка куда-то движется... Движется! А это значит, что мы все-таки выскользнули из ледяных челюстей и можем продолжить наше возвращение на родину... Радуйся, Николае, великий Чудотворче, твоими молитвами пришло нам избавление от гибели в пучине!..

- Все стоят по местам на лодке! Срочное погружение! Осмотреться в отсеках! - громыхнуло по давно уже безмолвствовавшей общекорабельной связи. - Старпом! Перевести управление вертикальным рулем в центральный пост! Проверить горизонтальные рули в работе!..

Лодка последний раз дрогнула, пол под ногами принял привычное положение, и каким-то неведомым чувством я ощутил, что мы поплыли.

- Погружение 300 метров! Скорость 12 узлов! В кают-компании продолжают читать акафист!..

Я, пошатываясь, поднялся с пола и аккуратно вернул икону на место. Затем подобрал упавший рядом с тумбочкой молитвослов и, едва различая от волнения строчки, прочитал:

"...О, пресвятый и пречудный отче Николае, утешение всех скорбящих, нынешнее наше приими приношение, и от геенны избавитися нам Господа умоли, богоприятным твоим ходайством, да с тобою воспеваем: Аллилуиа..."

А потом не удержался, положил книгу на тумбочку и побежал на центральный пост, дабы убедиться в том, что мы и на самом деле вырвались...

Мы вырвались! Господи Боже мой, мы действительно вырвались! Еще несколько дней, и мы будем в Видяево, а там - 90 километров до Мурманска, оттуда первым же попавшимся самолетом на Москву, и - Ленка, ты еще не забыла меня?..

...Освободившись от тисков расколовшегося на несколько обломков айсберга, лодка с постоянно наращиваемой скоростью двигалась через глубины Ледовитого океана, торопясь к так давно оставленному нами берегу...

- ...Ну вот, папарацци, скоро ты с нами и расстанешься, - печально пошутил, зайдя ко мне в один из последних вечеров вместе с замполитом и Дмитрием Илья Степанович. - И забудешь все это, как страшный и неправдоподобный сон.

- Да уж, - поддакнул Огурцов. - С правдоподобием дела у нас обстоят туго. Не говоря уже о полной правде. Даже, если "Курск" нынешним летом и в самом деле поднимут на поверхность, люди все равно не узнают ничего из того, что с ним случилось. Члены комиссии будут, как всегда, отводить глаза в сторону, говорить о внутреннем взрыве на лодке, рассуждать о трагическом стечении обстоятельств, делать глухие намеки на вину самого экипажа... Но правды не узнает никто.

- А вы думаете, ее все-таки поднимут? - спросил я.

Назад Дальше