- Именно вследствие этого ты должен был арестовать его немедленно!
- О эфенди, я не отважился!
- Почему же?
- Это означало бы мою смерть. В горах живет столько людей - они прячутся в ущельях, их банды насчитывают сотни разбойников. Они все друг друга знают и мстят друг за друга. Соверши я что-нибудь против него, они перережут мне горло!
- Ты трус, который боится честно исполнить свой долг. Ни минуты больше ты не имеешь права оставаться наместником!
- О господин, ты ошибаешься! Ведь речь идет не обо мне, а обо всей деревне - они угрожали сровнять ее с землей.
Тут открылась дверь, и в образовавшуюся щель просунулась голова маленького хаджи.
- Сиди, мне нужно сказать тебе пару слов.
Он произнес это на своем родном языке, так, чтобы не поняли чиновники, - на арабском языке, причем на западносахарском его диалекте.
- В чем дело? - спросил я.
- Быстро подойди сюда! - коротко бросил он, не вдаваясь в подробности.
Я подошел к нему. У Халефа явно было какое-то важное известие.
- Говори же!
- Сиди, - тихо прошептал он. - Один из жителей незаметно кивнул мне и поманил за дом. Я - за ним. Там он сообщил мне, что ему есть что сказать нам, но за это он просил десять пиастров.
- Где он сейчас?
- Там же, за домом.
- А больше он ничего не сказал?
- Нет, ни слова.
- Я пойду к нему, а ты оставайся здесь, чтобы не настроить против себя этих двоих.
Десять пиастров - это немного, всего две марки за ценные сведения. Я вышел не через передний вход, а через небольшую заднюю дверь, скорее лаз. На заднем дворе обнаружился небольшой загончик с несколькими лошадьми. Рядом стоял мужчина и явно меня поджидал. Подойдя, он тихо произнес:
- Ты заплатишь, эфенди?
- Да.
- Тогда давай.
- Вот деньги.
Я вынул монетки. Он спрятал их и поведал мне:
- Они были здесь!
- Я знаю.
- Он поменял им лошадь.
- Какую?
- Гнедую. Им нужны были три белых лошади. Вон она стоит.
Я пригляделся. Масть действительно совпадала.
- Это все, что ты мне хотел сказать?
- Нет. После полудня появился человек, которого вы разыскиваете. Я стоял на дороге, и он осведомился о трех всадниках, из которых двое скакали на белых лошадях. Я ничего не знал и отвел к ночному стражнику, а тот уже к наместнику.
- Он долго здесь пробыл?
- Видно было, что он очень спешил.
- Ты можешь его описать?
- Да, он скакал на старом буланом коне, очень потном. На голове - красная феска, он был в сером одеянии почти до пят, поэтому я заметил только красные сапожки.
- А борода у него была?
- Небольшая и, кажется, светлая.
- Куда он скакал?
- В направлении Мастанлы. Но самого главного ты еще не знаешь. У киаджи есть в Измилане сестра, муж которой - брат Жута.
Это было такое важное сообщение, что я в волнении приблизился к нему на шаг.
На Балканском полуострове в те времена с разбойниками никак не могли справиться; как раз в эти дни газеты то и дело сообщали о всевозможных нападениях, поджогах, восстаниях и иных событиях, свидетельствовавших о нестабильности обстановки в регионе. Там, наверху, в горах Шар-Дага, между Присренди и Какан-дели, заставил говорить о себе некий штиптар, собравший вокруг себя недовольных и рыскавший от плоскогорья Курбечка до долины Бабуны. Говорили даже, что его видели в ущельях Пирин-Дага и что на плоскогорье Деспото у него имеются верные люди.
Его настоящего имени никто не ведал. Эль-Асфар, Сары, Жут - его называли по-разному, в зависимости от языка, которым пользовались. Все эти слова означают "желтый". Наверное, все дело было в желтухе.
"Жута" в сербском языке - женский род от "жут" и означает "желтая".
Итак, жута, жена брата штиптара, оказалась родственницей моего киаджи! Было о чем подумать! Но ни в коем случае нельзя было давать ему знать, что я в курсе этой тайны.
- Что-нибудь еще можешь мне сообщить? - спросил я его.
- Нет, а тебе этого недостаточно?
- Нет, что ты. Но как случилось, что ты вот так, запросто, выдал своего начальника?
- Эфенди, он нехороший человек. Никто не может возразить ему, и все страдают от его несправедливости.
- Кто-нибудь еще знает, что ты беседовал со мной?
- Нет, и прошу тебя никому не говорить об этом.
- Буду нем как рыба.
На этом я решил было закончить разговор, но тут . вспомнил, что упустил одну важную вещь.
- Тебя знают в Измилане?
- Да.
- Значит, тебе знаком шурин киаджи?
- Да, я его знаю.
- Кто он?
- Он кузнец-оружейник, у него имеется и кофейня, где заключаются сделки по продаже оружия.
- Где он живет?
- В переулке, ведущем к деревне Чатак.
- Благодарю тебя. Но ты тоже молчи. Мы с тобой не знакомы, договорились?
Я вернулся в дом. Похоже, эти двое не догадывались, зачем я выходил из дома. Халеф тут же выскочил наружу.
- Теперь, - продолжил я прерванный разговор, - мне хотелось бы узнать, что этому бывшему сборщику податей из Ускуба от тебя надо.
- Он расспрашивал о дороге.
- Дороге куда?
- В Софалу.
Софала располагалась на юге, тогда как я был убежден, что три беглеца ехали на запад. Этот храбрец киаджа собирался сбить меня с верного пути. Я, конечно, не подал виду, что заметил очередную ложь, и продолжал:
- Скажи, ведь правда, что Манах эль-Барша приехал из Эдирне?
- Да, это так.
- Итак, он следовал через Саманку, Чингерли и Ортакей на запад и неожиданно повернул на юг. Если ему нужна Софа ла, он должен был ехать через Татар, Аду, Шаханджу, Димотику и Мандру. Зачем же он сделал крюк часов этак на шестнадцать?
- Я его не спрашивал. Видимо, он не хотел, чтобы его видели, ведь его хотят поймать. Наверное, решил обмануть полицию.
- Может быть.
- Ты тоже его ищешь? Хочешь поймать?
- Да.
- Тогда следуй путем, который я тебе указал.
- Это ты очень хорошо сказал. Но живет ли кто-нибудь из твоих родственников в южном направлении, к кому бы я мог обратиться при необходимости?
- Нет.
- Ни брата, ни сестры?
- Никого.
Это была явная ложь. А стражник, который наверняка знал подробности личной жизни своего начальника, не сделал ни малейшей попытки показать мне, что он лжет. Эти оба принимали меня за важную птицу и все равно морочили мне голову.
Я сделал вид, будто поверил ему, вынул из кармана записную книжку, порылся там и задумчиво произнес:
- Итак, значит, наместник из Бу-Кей, жестокий, бесцеремонный и несправедливый чиновник. Кроме того, получается, что ты еще и упустил беглецов, вместо того чтобы их задержать. Тебе следует…
- Жестокий? Бесцеремонный? Несправедливый? - прервал он меня. - Эфенди, этого не может быть, это явно не я!
- А кто же тогда? Сегодня у меня больше нет времени разбираться с тобой, но ты не забывай, что каждый такой проступок с твоей стороны повлечет новое наказание. Помнишь, что сказал Пророк про глаза Всевышнего?
- Да, эмир, - отозвался он едва слышно.
- Так вот, они острее, чем ножи, вонзающиеся в твое сердце, ибо они проникают в душу, против них бессильна любая ложь. Помни о глазах Всевышнего, иначе тебе не помогут никакие молитвы. Я ухожу. Да хранит тебя Аллах!
Он склонился чуть не до земли и пробормотал:
- Несинин сайд! (Да продлятся годы твои!) Ночной страж нагнулся так низко, что едва не коснулся лицом земли, и произнес по-турецки:
- Да будет благословен ваш конец, господин!
Он употребил мое имя во множественном числе вместо единственного - большая честь, однако, когда я вышел, то разобрал, как за дверью киаджа пробормотал: "Пошел ты к дьяволу!"
Явно мое предупреждение о всевидящем Аллахе не пошло ему на пользу.
Мы вновь вернулись в деревню и поехали не в западном, а в южном направлении. Когда нас уже нельзя было видеть, мы вновь повернули в сторону Герена, поселка, расположенного в получасе езды от этой деревни. Только тогда я заметил, что хавасов с нами лишь двое.
- Где твой подчиненный? - спросил у хавас-баши.
- Он подался обратно в Эдирне. - Хавас ответил так спокойно, будто речь шла о само собой разумеющемся.
- Почему?
- Он не может больше следовать с нами.
- Отчего же?
- Он был болен морской болезнью и больше не смог ее выносить.
- И отчего это происходит?
- Оттого, что лошадь скачет, - просто ответил он.
- Но ведь до этого все нормально было!
- Да, это так, но часто останавливались. Непрерывную скачку может выдержать только казацкий желудок. Мои внутренности вывернулись наизнанку, они просто смешались с лошадиными, я их больше не чувствую, но я чувствую штаны, которые у меня вместо кожи там, где я все давно себе отбил. Если бы мне приказали черта наказать, я бы отправил его с вами в Мелник. Он бы явился туда без кожи и костей и согласился бы скорее жариться в аду, нежели скакать на этой лошади.
После этой пламенной речи нам бы впору посмеяться, если бы этот человек и впрямь так не страдал. Лицо у него выражало муку. Его товарищу досталось не меньше, ибо тот пробормотал в бороду:
- Клянусь Аллахом, это именно так!
- Но кто же разрешил ему возвращаться? - спросил я его.
- Я, - ответил тот, явно удивленный моим вопросом.
- А я думал, ему следовало спросить меня.
- Тебя? Эфенди, кто из нас хавас-баши - я или ты?
- Конечно, ты, но чьи приказы ты должен выполнять?
- Приказы кади1 . Но кади не приказывал мне скакать до того состояния, пока я не провалюсь внутрь лошади, как в дырку. Я возблагодарю Аллаха, если окажусь у себя в казарме на собственной койке!
Тут вмешался маленький хаджи.
- Эй, парень, какое ты имеешь право так непочтительно разговаривать с моим эфенди? Он твой хозяин! Если он прикажет тебе скакать, ты поскачешь, даже если твоя униформа срастется с твоим задом. Ты научился полоскать языком, но ездить на лошади так и не научился!
- Что такое несет этот коротышка?! - гневно воскликнул унтер-офицер. - Кем он меня назвал - парнем?! Я капрал властителя всех верующих и немедленно сообщу об этом вопиющем случае кади по возвращении!
Халеф хотел что-то ответить, но вперед выехал Ос-ко. Он взял лошадь хаваса за повод и проговорил на своем родном сербском:
- Поехали, ваше благородие. Покрепче возьмитесь за луку седла. Начинаются всемирные гонки!
В следующий момент он пустился в галоп вместе с лошадью хавас-баши. Одновременно Омар бен Садек проделал то же с другой лошадью.
- Негодяй! Проклятие! Сын шайтана! Недоносок! - неслись крики бедных полицейских, судорожно вцепившихся в гривы и седла своих лошадей.
Мы последовали за ними. Мне было откровенно жаль этих двух парней; они изнемогали, когда мы настигли их. Хавасы буквально извергли на нас потоки ругательств на арабском, турецком, персидском, румынском и сербском языках. В этой области лингвистики восточные военнослужащие весьма сведущи. Мне понадобилось много времени и сил, чтобы вразумить их. Наконец мы спокойно поехали дальше. Настало время обменяться мнениями о том, что произошло в поселке.
Халеф, обладавший острым умом, обратил внимание на то, что сегодня в послеобеденное время какой-то всадник разыскивал беглецов.
- Он должен их знать, - заявил Халеф, - он осведомлен об их бегстве. Но почему он сразу с ними не поскакал, сиди?
- Потому что скакать с ними не входило в его планы.
- Но зачем потом за ними поехал?
- Полагаю, чтобы поставить их в известность о том, что сегодня произошло.
- О том, что ты снова свободен?
- Именно.
- Что ты поймал этого танцора Али Манаха?
- Да. И о том, что он мертв.
- Что скажет на это Баруд эль-Амасат?
- Ужаснется и разозлится оттого, что всаднику удалось догнать его и принести эту новость.
- А почему бы ему не догнать, вон ведь как загнал свою лошадь!
- Она старая, долго не протянет. А потом, в мои планы входит воспрепятствовать ему.
- Зачем?
- Затем, что иначе беглецы узнают, что я свободен и что их преследуют. А это нам не на руку. Чем беспечнее они себя чувствуют, тем спокойнее будут и тем легче мы их настигнем. Именно по этой причине я намереваюсь догнать этого всадника и помешать ему сообщить новости.
- Но у него большое преимущество во времени.
- А ты думаешь, жеребец разучился летать?
- Вороной-то? Сиди, ты же знаешь, что его имя Ри (Ветер). У него еще не было возможности показать свои стальные сухожилия. Как он порадуется поспорить с бурей! Но нам тогда за тобой не угнаться!
- Это и не нужно. Я поеду один.
- Один, сиди? А что же делать нам?
- Вы поедете следом и как можно быстрее.
- Куда?
- Вы все время будете придерживаться дороги на Мастанлы. Я тоже поскачу туда, но изберу прямой путь. И поскольку не знаю еще, где его встречу, не могу сказать, где мы увидимся вновь.
- А если он тоже выбрал спрямленный путь?
- Он этого явно не сделал. Этот путь слишком утомителен для его старой буланой клячи.
- А что станется, когда ты его перегонишь?
- Я буду его поджидать.
- А как ты узнаешь, позади он или впереди?
- Как-нибудь узнаю…
- Ты ведь не знаешь этой местности, можешь попасть не туда, наконец, может произойти несчастный случай. Возьми меня с собой, сиди!
- Не беспокойся, дорогой мой Халеф! Подо мной надежный конь и со мной отличное ружье. Тебя я не могу взять по той простой причине, что тогда некому будет возглавить остальной отряд.
Этим я умаслил его гордыню. Он смирился с моими доводами, и я дал ему, Оско и Омару последние наставления. Обсуждая подробности, мы выпустили из поля зрения обоих хавасов. Когда же я обернулся, то увидел лишь пресловутого капрала, тогда как его товарища рядом не оказалось.
- Где твой напарник? - спросил я его. Он озадаченно обернулся и воскликнул:
- Эфенди, он ехал за мной!
Его обеспокоенность не была ложной. Он действительно считал, что второй хавас скакал позади него.
- Но тогда где же он?
- Исчез, растворился, смылся, испортился! - прокричал он в обычной своей манере.
- Но ты же должен следить за всем, что происходит за спиной.
- Как я могу делать это? Ты разве заметил? Я вернусь, чтобы задержать его!
Он уже собрался осуществить свое намерение. Еще немного времени - и он исчез бы навсегда из поля нашего зрения.
- Стой! - крикнул я. - Ты останешься. У нас нет времени искать этого кретина или ждать, пока ты его изловишь.
- Но он должен ехать вместе с нами!
- Это ты обсудишь с ним позже в Эдирне. А сейчас следуй за нами. Хаджи Халеф Омар, в мое отсутствие не своди глаз с этого онбаши - чтобы он старательно выполнял свои обязанности!
Затем я пустил коня галопом и вскоре потерял всех из виду.
Болгарские деревни часто лежат вдали от дороги и незаметны глазу проезжающего.
Каждое из селений, следовавших буквально одно за другим, насчитывало несколько дворов, разделенных покрытыми травой лужайками. Шесть - десять хижин образовывали двор. Эти домишки были вкопаны прямо в землю и увенчаны крышей из соломы, ветвей или же из ивовых прутьев, и тогда они выглядели как большие плетеные корзины. У каждого обитателя деревни было такое убежище. Были также хижины для коров, свиней, овец и кур. И для лошадей тоже. Животные по желанию покидали свои стойла и совершенно свободно бродили по деревне.
Шоссе, как в Западной Европе, здесь не было и в помине. Даже слово "улица" не совсем подходит для того, чтобы как-то обозначить местные средства сообщения. Если вы хотите добраться из своей деревни в соседнюю, вы будете тщетно искать нечто, именуемое тропой или проселком. Тот, кто захочет совершить такое смелое путешествие, должен уметь ориентироваться в пространстве подобно перелетной птице; причем ему придется куда хуже, чем птице, летящей по воздуху, - ведь на земле его постоянно подстерегают куда большие препятствия.
Я пошел на явный риск, когда свернул с дороги, ведущей на Адачалы. Я знал лишь, что Мастанлы лежит на юго-западе, и смело ринулся через глубокие ручьи, неуютные долины и лесистые участки.
Скача между полей и плантаций роз по выжженным солнцем равнинам, я миновал немало деревень пока не настала пора расспросить местных жителей.
За одним из плетней я заметил старика, собиравшего лепестки с розовых цветков. Я подъехал поближе и поздоровался. От неожиданности он испугался, и я поспешил успокоить его. Это подействовало, он подошел.
- Чего ты хочешь? - спросил он, все еще с недоверием оглядывая меня.
- Я нищий, - отвечал я. - Не подаришь ли ты мне одну из небесных роз, ведь твой сад полон этих прекрасных созданий?
Тогда он приветливо улыбнулся мне и произнес:
- Разве нищие ездят на таких лошадях? Я ни разу; тебя не видал. Ты чужак?
- Да.
- И любишь розы?
- Очень люблю.
- Злой человек не может быть другом цветам. Я дам тебе самую прекрасную из моих красавиц - полураспустившуюся. Ее аромат так тонок, будто исходит прямо от трона Аллаха.
Он долго выбирал и потом подал мне два цветка через забор.
- Вот, чужеземец. Настоящий запах исходит только от этих цветков.
- Какой же это запах?
- Аромат табака джебели.
- А ты знаешь его?
- Нет, но слышал о нем. Аллах не разрешает нам познать его. Мы курим здесь только обычный табак.
- Как это Аллах не разрешает?
- Дело в том, что мы очень бедны, - он склонил голову, - ведь я простой сторож и вынужден резать на табак кукурузные листья.
- Но ведь розовое масло такое дорогое!
- Но что толку? Мы были бы не так бедны, но налоги! Правительство своего не упустит. Паши и министры наверняка курят джебели. Вот бы мне его хоть разок понюхать, только понюхать!
- А трубка у тебя имеется?
- Да уж что-что, а это есть.
- Тогда подойди сюда.
Я вынул из сумки мешочек и открыл его. Очень хотелось доставить старику радость. Он не отрывал взгляда от моих рук.
- Какая красивая табакерка. Там что, табак?
- Да. Ты ведь подарил мне две драгоценные розы. А я дарю тебе в ответ табак.
- О эфенди, как ты добр!
Со мной было два или три кисета. Один из них я передал ему. Он поднес его к носу, втянул воздух и произнес, удивленно вздернув брови:
- Но это вовсе не кукурузный табак!
- Нет, это джебели.
- Джебели! Эфенди, ты меня не обманываешь?
- Нет, это действительно джебели.