7
День на третий, когда свыкся, Федор попробовал носить хлопок из барж. Два дюжих крючника играючи бросили ему на спину восьмипудовую кипу, напутствовали:
- Трогай!
Широкие брезентовые ремни "седла" врезались в плечи, ноги подгибались от тяжести, внутри все будто натянулось. Сделал шаг, второй, больше всего опасаясь, как бы не пошатнуло и не сбросило со сходен в воду.
Пока вынес на берег, пот залил лицо. Скинул у навеса гулко ухнувшую кипу. Отошел в сторону и долго стоял, никак не мог отдышаться. За следующей идти не хотелось, но он превозмог себя. Пропуская бегущих с грузом крючников, думал: "И им было не легче, потом привыкли". Гнало его на баржу желание побольше заработать. Начнутся морозы, кто знает, куда пойдет? Вдруг опять придется оставлять Артемку у тетки Александры? Она хоть и всей душой, но бессовестно пользоваться добротой людей. К тому же требовалась одежда. У самого Федора был хотя и поношенный, но суконный, крепкий костюм. А Артем растет, ему все надо новое.
В конце дня Федор еле взобрался под навес, где у него была устроена постель. Крючники разбили несколько кип, распушили волокно и устроили мягкие перины. Сторожу, чтобы не гнал, приплачивали. Просил не курить, но и курили, пряча цигарки в ладонях.
Пришел дядька Василий, поставил деревянную миску с крутой пшенной кашей. Крючники варили в общем котле прямо на берегу.
- Ты поешь, милай, - участливо предложил он. - Не то ослабнешь назавтра. С хлопком шутки плохи… Ломает.
- Тебе откуда известно? Сам третий день на острове.
- А я как только подошел к кипе - уже стало известно. Приходилось, милай, и до этого с грузами возжаться.
Есть не хотелось. Лежал, глядя на фабрику в просвет под крышей. В сумерки фабричные окна празднично светились. Только что был гудок - кончила доработку первая смена. Сейчас рабочие густой толпой хлынули за ворота, по мостовой, по дощатым тротуарам потекли к каморкам.
- Дядька Василий, как бы ты сказал: вот ты для чего живешь?.. И вообще, для чего люди живут? Как, по-твоему?
Василий долго молчал, кряхтел, поудобнее усаживаясь на хлопке. Не торопясь вытащил из-за пазухи завернутую в тряпицу ложку, обтер.
- Поди, тоже не знаешь?
Старик зачерпнул каши, медленно жевал беззубым ртом. Острый кадык на морщинистой шее ходил, как челнок. Видеть старика за едой было неприятно.
- Отчего же не знать. Каждый ради своей выгоды живет.
- Это как же так… Ради своей выгоды? - Федор приподнялся на локте, с недоверием вглядывался в отрешенное лицо. Василий невидяще смотрел перед собой. - Эвон махина какая стоит, - указал Федор на фабрику. - У ее хозяина, чай, есть выгода. Сколько там мастеровых, и все от него зависят. Он и покуражится над кем, и на край света поедет, если захочется… Его выгоду понять можно… А вот у тех, кто без роздыху спину гнет за полтинник, у тебя, у меня - мы ради какой выгоды живем?
- Ежели рассудить, и у нас выгода. Получил дачку сполна - хоть для дела деньги береги, хоть в трактир неси. Кто тебе чего скажет? Отработаешь шесть ден - седьмой гуляй. Нет разве выгоды?
- Мала она у нас. Мне, допустим, еще чего-то хочется.
Старик гневно сдвинул брови, взгляд стал колючим.
- Это от зависти, - безжалостно объявил он. - Что кому дано, от того не уйдешь… Ты в тюрьме за что сидел?
- А вот слушай, расскажу.
Федор на минуту задумался. И в Коровниках часто задавали этот вопрос: "За что?" Всегда трудно было объяснять. Тем более сейчас, когда хотелось доказать Василию его неправоту.
- За любопытство сидел. Вот скажи: Плохо, когда у человека любопытство? Надо его за это сажать в тюрьму? Почему власти из себя выходят, когда замечают, что рабочий человек хочет понять больше? Ты говоришь: "Что кому дано, от того не уйдешь". А я вот не верю, что так должно быть. Почему это: кому много дано, а кому - ничего? Кем установлена такая неправедливость? Вот захотелось узнать… Книжку студент дал, говорил: про все-то в ней прописано. Это, мол, несправедливо, когда все богатство на земле мозолистыми руками выработано, а хуже нет живут эти самые, кто богатство создает… Ответь-ка, что тому студенту надо? Жил не нам чета, учился в лицее, чиновником большим мог стать. Чего больше? А не захотел. Какую он ищет выгоду?
- Есть и у него выгода, зачем бы он так делал, - ответил Василий. - Может, начальство его обидело - досадить хотел. Всяко бывает.
- Всяко бывает, - повторил Федор. Огорчило, что старик так ничего и не понял. - Спи давай.
Василий сердито завозился на своей постели. Почувствовал в словах Федора неуважение.
- Кулаками махать и жаловаться - не велика мудрость. Ты вот так сделай, чтобы и в этой жизни радость была, счастье сумей найти.
- Ты нашел? - в упор спросил Федор.
- Я другое дело. Я и не тянусь… Наша сторона вся бедная. Почитай, из каждой избы в отход идут…
О себе старик говорил вяло. Может, оттого, что нечем было похвастать. Чем уж мужику хвастаться - нужда беспросветная. Хлеба с лебедой пополам едва-едва до рождества хватает. Отправляются в город не ради чего-то: чтобы хоть как-то на заработанные деньги протянуть до нового хлеба.
Внизу у навеса послышался звонкий девичий голос:
- Ов, где вы там? Артем, лезь наверх! Ищи!
Спустя немного показалась плутоватая мордочка сына. Увидев отца, возвестил радостно:
- Здеся!
Вслед за мальчиком вскарабкалась по кипам Марфуша. После работы она забежала домой за Артемкой и успела переодеться - была в ситцевом синем платье и глухой кофточке с узкими рукавами, плотно облегающей узкую талию и маленькие груди, в волосах белый бант. Стесняясь, поздоровалась с дядькой Василием, огляделась.
- У вас тут совсем неплохо, - сказала певуче, заливаясь румянцем, - и дождь не замочит, и мягко.
Артемка поглядывал на кашу, недоеденную стариком.
Слишком явно было его желание, и Федор подсказал:
- Ешь, вкусная. Лесная бабка прислала.
Мальчик стал аппетитно есть. Отпробовала и Марфуша.
- И верно, вкусная. С дымком. Где вы такую добрую бабку отыскали?
Федор с улыбкой поглядывал на девушку. До чего же она сегодня нравилась ему! Кивнул в сторону старика. Издеваясь над ним, сообщил:
- Это вон Василий. Счастья ходил искать и набрел.
Артемка подчистил кашу, старательно облизал ложку, потом кинулся к Марфуше - завозились, закатываясь смехом. Оглянулись на Федора и, не сговариваясь, напали на него.
- Принесло чертенят не ко времени, - добродушно ругнулся он. - Хватит, отстаньте!
Какое там - пуще принялись тискать. Федор одной рукой прижал сына, так что тот и брыкнуться не мог, второй поймал Марфушу, опрокинул на спину. Она стыдливо одернула заголившееся платье и сразу присмирела. Села, поджав коленки к подбородку.
- Сегодня Марья Паутова козлу пархатому рожу исцарапала.
- Какому козлу? - не понял Федор.
- Будто не знаешь! Табельщику…
- М-да… - Федор посумрачнел. - Пристает к тебе?
- Ага… - нахмурила брови, вспоминая, как все было.
Последние дни Егорычев словно взбесился - только и крутится возле ее машины. От его ласковых слов у Марфуши нутро переворачивало, не знала, как избавиться. Все прядильное отделение видело - табельщик не особенно таился, - с любопытством ожидали, чем кончатся его домогания.
- Тетка Марья не вытерпела, шепнула мне: "Скажи, что согласная, пойдешь в контору. А сама спрячься". Я и спряталась, - рассказывала Марфуша, чуть отвернув лицо, чтобы Федор не видел озорного блеска глаз и не подумал (не дай бог), что ей приятно это рассказывать. - …Тетка Марья вместо меня в контору, погасила свет и ждет. Козел и пришел… Когда выскочил за дверь, за щеку держался. А Марья за ним, с криком: "Люди добрые, на старух кидаться стал, страмной-то черт! Ошалел совсем!.. У меня брюхо прихватило, пошла попроситься домой. А там темно. Я назад. А он в дверь ворвался и давай мять. Еле отбилась. Вот-те крест, не вру!" Все отделение хохочет, а Егорычев, зеленый от злости, по лестнице топ-топ и скрылся. Так до конца доработки и не появлялся. Авдотью Коптелову посылали за ним…
Марфуша радостно посмотрела на Федора. Хотелось, чтобы и он радовался тому, как проучили Егорычева.
- Теперь замордует Марью, - сказал он, хмурясь. - И тебе достанется. Это такая скотина…
- Побоится, - беспечно возразила Марфуша. - Мы новому инженеру на него пожаловались.
- Все они друг за друга.
- Нет, этот, кажется, понятливый. Обещал, что пристрожит Егорычева.
Марфуша высунулась в щель под крышей, долго смотрела в сторону слободки.
- Фабрика-то как светится. Красиво! А когда работаешь, и не до этого - скорей бы за ворота.
- Если не оставит в покое, скажешь. Я с ним сам поговорю.
- Ой, мамоньки! - Марфуша счастливо засмеялась, лукаво взглядывая в его рассерженное лицо. Не у каждой фабричной девчонки найдется такой защитник!
- Ладно, - произнесла она, все еще улыбаясь своим мыслям. - Обязательно скажу.
- Еще что нового? - спросил Федор.
- Ничего боле… В субботу с Дериными собираемся на ночь под Сорока. Василий велел тебе быть.
- До субботы еще дожить надо.
- Доживем, - бодро откликнулась Марфуша.
8
В субботу подрядчик Соболев рассчитывался с крючниками за неделю. В глубине острова, в тесовой будке кассир выдавал деньги. Соболев сидел рядом, проверял по списку.
Федору, работавшему последние дни на выноске кип, пришлось, не считая аванса, еще два рубля тридцать пять копеек. Это его порадовало. Если так пойдет и дальше, то до заморозков он скопит немного денег.
Крючники всей гурьбой отправились в трактир к Ивлеву, звали Федора, но он отказался, прямо с острова зашел в полицейскую часть, назвался писарю, который отметил его, а затем в лабазе купил полбутылки водки, большую связку кренделей и поспешил в каморки. Его уже ждали. На полу стояли ведерный самовар, корзина с посудой, в куче - два одеяла и разная ветошь. Была середина августа, ночи стали прохладные, и тетка Александра собрала, что можно унести.
Послали Артемку за Дериными. Прокопий Соловьев тоже был не прочь присоединиться, но жена просила непременно приехать в деревню - дни стояли погожие, началось жнитво.
Шли по берегу Которосли. Федор и Василий нагрузились одеялами, тетка Александра и Екатерина Дерина несли посуду, еду. Марфуша тащила за ручку самовар, а Артемке и Егорке достались удочки.
Впереди, насколько хватало глаз, растянулись по берегу фабричные. Василий прибавлял шагу и все беспокоился: не заняли бы хорошие места.
Когда миновали деревню Творогово, сразу же начался лес. Уже летели с деревьев желтые листья, трава хоть и была густая, но поблекла, колола босые ноги. Прыгали под ногами лягушки, каждый раз пугая Марфушу.
- Теперь уже недалеко, - торопил Василий. - Поспешайте, бабы.
Долго искали место, где остановиться: то не нравилось, то запоздали - уже заняли другие. Наконец Василий сбросил с плеч одеяло. На обрывистом берегу стояли рядышком три большие ели. У замшелых старых пней давней порубки краснела крупная, сочная брусника. Шагах в двадцати в реку впадал широкий Сороковский ручей.
Место было уютное, сухое и защищенное.
Женщины принялись устраиваться, готовиться к ужину. Василий ушел за дровами для костра. Федор отправил ребят ловить живцов, а сам занялся снастями. Вырезал из ольховника крепкие колья, привязал к ним жерлицы.
Вечер был тихий, ясный, солнышко только опустилось за деревья, над водой подымался парок. Глухо ударяла щука возле осоки.
Василий запалил костер. Потом наломал лапнику и расстелил на нем ветошь.
Прибежал Артемка с живцами - в ведерке плавали плотички и подъязки. Федор, вооружившись иголкой с нитками, пришивал их за спинку к крючкам - так живцы плавают резвее. Марфуша, глядя на его изуверство, ахала и только мешала. Пришлось отогнать ее.
Поставили жерлицы в самых тихих местах, возле осоки, и пошли ловить окуней на уху. Одну удочку, подлиннее, с тяжелым грузилом, Федор забросил на быстринку.
Артемка вытаскивал окунька и хвастливо показывал отцу. Хотелось крикнуть при этом: "Гляди, еще один!" - но отец запретил шуметь: рыбу расшугаешь.
Федору попадались реже, он сидел, курил, посматривал на реку. И без клева было хорошо, забылись тревоги, впервые за всю неделю спокойно было на душе.
С обрыва спустился Василий. Заглянул в ведерко, присвистнул:
- Жидковато!
И как раз на длинной удочке дернулся поплавок. Федор схватился за удилище, резко подсек. Удилище изогнулось, и тут же наверх вылетел окунек, не больше ладони.
- Мизгирь, - разочарованно произнес Василий, поймав лесу и стаскивая рыбку с крючка. - А ведь как клевал. - И объявил решительно: - Буде! Еще у Егорки немного есть, для ухи хватит.
На костре в большом чугуне кипела вода. Тетка Александра крошила картофель. Егорка с Марфушей чистили рыбу - он поймал десятка два ершей.
- Уха заправская будет. Где ты столько надергал? - позавидовал Федор.
Егорка самодовольно ухмыльнулся. Рядом его мать мучилась с самоваром, - не могла разжечь.
- Вот старается! - воскликнул Егорка. - Дурак только так делает.
- Ты как с матерью говоришь? - возмутилась Екатерина.
- А кто же так делает, - повторил Егорка. - Полная труба хлама. Шишек набери.
Подошел, стал отцовским сапогом продувать трубу. Самовар забрызгал искрами, разгорелся.
Быстро темнело. По сторонам на берегу виднелись еще костры. В лесу пискнула гармошка, и на свет вышел Андрей Фомичев. Поставил гармонь на пенек, попросил:
- Примите в честную компанию…
- Садись, если за пазухой что есть, - отозвался Федор.
- За пазухой как не быть, - Фомичев вытащил бутылку, поставил у костра, из другого кармана извлек завернутую в тряпицу воблу. Хозяева костра остались довольны.
Андрей взял гармонь, приготовляясь играть. Но Василий предупредительно поднял руку.
- Натощак нейдет. Отведаем сперва ушицы.
Ребятам тетка Александра налила в деревянную плошку, остальные потеснее уселись вокруг закопченного чугуна. Однако не успели поднять ложки - помешал новый гость. Василию почудилось, что кто-то стоит за кустом, он вскочил и пошел проверить. К костру вернулся вместе с Коптеловым, который егозливо объявил:
- Местечко ищем. Куда ни ткнемся - занято. - Обернулся в темноту. - Авдотья, где ты пропала? Поди сюда! Затерялась, вишь ты… А ведь только что следом шла.
- Ты лучше сам подь отсюда, - неласково проговорил Федор.
Коптелов пропустил его слова мимо ушей, потянул носом, не спуская глаз с дымящегося чугуна.
- Ушицу успели сообразить? Хорошее дело. А мы вот запоздали…
Уходить от костра он не собирался. Тогда поднялся Фомичев, пошел прямо на хожалого.
- Давай, давай. Весь вечер только о тебе и думали: может, зайдет, обрадует.
- Первую, чтоб никто больше не мешал, - поднял Василий стопку, когда Коптелов ушел. Тост встретили с одобрением. Выпили, отведали ухи, каждый согласился: удалась, но горяча.
- Вторую, чтобы комары не кусали.
И за это выпили. Потом чокались за сома двухпудового, который - это уж точно - сидит на крючке. Потом Андрей предложил выпить за управляющего Федорова, чтоб ему тошно было. В конце концов развеселились, потянулись к последней бутылке. Тетка Александра проворно спрятала ее за спину.
- Хватит! Завтра целый день.
Разливала из самовара чай, с поклоном передавала.
- Теперь и гармошка вовремя, - проговорил Василий, схлебывая с блюдца душистый чай. Кивнул жене, и вдруг она неожиданно тонко затянула, как запричитала:
Вы, леса ль мои, лесочки, леса темные,
Вы, кусты ль мои, кусточки, кустики ракитовые…
Так и казалось - сорвется, не хватит голоса. Но она свободно передохнула и закончила первый куплет уже вместе с Василием:
Уж что же вы, кустики, да все призаломаны,
У молодцев, у фабричных, глаза все заплаканы…
Опомнившись, Фомичев взял гармошку, тихо стал подыгрывать. Тетка Александра, стараясь не греметь, собирала чашки в корзину. Марфуша подвинулась ближе к Екатерине, которая пела, чуть покачиваясь, подпирая рукой подбородок; вместе и уже веселее продолжали:
Как навстречу им, фабричным, главные хозяева:
- Вы не плачьте-ка, молодчики, молодцы фабричные,
Я поставлю вам, ребятушки, две светлицы новые,
Станы самоцветные, основы суровые…
Нанесу я вам, ребятушки, ценушку новую,
Ценушку высокую, салфеточку по рублику.
Федор лежал на спине, смотрел в темное небо на звезды и слушал. Старинная эта песня и кончается ладно, а тоска скребет. Не рады молодцы фабричные "салфеточке по рублику", не одни сутки, согнувшись над станом, придется ткать ее. Потому, наверное, и заканчивается песня грустным повтором:
Вы, леса ль мои, лесочки, леса темные,
Вы, кусты ль мои, кусточки, кустики ракитовые.
Уж что же вы, кустики, да все призаломаны.
У молодцев, у фабричных, глаза все заплаканы…
Замолкли певцы. Пугая тишину, стрельнут иногда дрова в костре. Екатерина не двигаясь сидит, все так же уткнув подбородок в узловатые, с напухшими венами кулаки, смотрит на огонь.
- Нагнали печали, - как-то виновато выговорил Василий. - Все ты, старуха.
Екатерина смущенно улыбнулась.
- Можно и разудалую. Говори, какую?
Слушая их, Федор припомнил, как еще мальчишкой вот так же лежал у костра и смотрел на звезды. И было это тоже у Сороковского ручья. Незадолго в семье случилось несчастье отцу оторвало на работе руку. Смотритель включил вытяжную трепальную машину в тот момент, когда отец очищал внутренние барабаны от пуха. Руку отхватило до плеча.
Отец сидел у костра изрядно выпивший, поправлял головешки. Мать пела какую-то невеселую песню. Федору она врезалась в память на всю жизнь.
Зеленая роща,
Что ты не шумишь?
Молодой соловушка,
Что ты не поешь? -
вопрошала она, глядя перед собой затуманенными от слез глазами.
Горе мое, горе,
Без милого жить…
А что за неволя
Жизнью дорожить?
И вот, когда она только что закончила, отец с силой ткнул ей кулаком в лицо. Мать опрокинулась, закрылась руками. С испугом спрашивала:
- Степа, что ты? Степушка?
По рукам у нее текла кровь. Отец же, как обезумел, пинал ее, злобно, бессвязно кричал:
- Раньше времени хоронить? Убью, сука! Не нужен стал? А я вот живу! Радуйся…
Федор повис на отцовской руке, пытался мешать и тоже кричал.
Потом, когда отец успокоился, мать, утершись подолом, гладила его по волосам, ласково, извиняясь, говорила:
- Что ты подумал-то, Степа? Христос с тобой. Не могла я так…