Итак, наглухо запершись в закутке, она приступила к трапезе. Первым делом Анна Карловна жадно схватила за ноги курицу и стала ее кусать между ног. При этом ей показалось, что курица чуть-чуть живая и таращится.
Набрав в рот как можно больше курятины в отложив остальное, она откинулась на спинку стула и начала сладостно проглатывать пищу, причем по мере продвижения еды вниз выражение ее лица все время менялось, пока не стало совсем блаженным и добрым, как у праведницы… Вспотев от радости, она продолжала в том же духе.
В два часа дня Анна Карловна уже. была на второй очень серьезной научной конференции, куда пускали только по пропускам… Обедать домой ее отвез все тот же, но еще больше пьяненький шофер… Опустившись в кресло и радостно ощущая себя пухлой будкой, она собиралась было нежно вздремнуть после обеда, как вдруг почувствовала звериную боль в животе. Не успев как следует ужаснуться, Анна Карловна потеряла сознание…
Очнулась она в своей постели, окруженная домработницей и двумя соседками… Но боль все еще не проходила… Отпустив соседей, она стала размышлять, в чем дело.
"Наверняка у меня заворот кишок, - решила Анна Карловна. - Объелась".
Вдруг она покраснела и перевернулась на другой бок.
"Как же я об этом скажу, - испугалась она. - Будут смеяться… Если заворот - все догадаются; обилась…"
Анна Карловна приняла болеутоляющее.
- Когда вызвать врача, сегодня? - спросила ее домработница.
- Нет, завтра, - оттянула Анна Карловна.
Весь вечер, ночь и утро прошли в том, что Анна Карловна, лежа в постели, чувствуя немного приглушенную и уже привычную боль, то подремывала, то думала, но думала о чем-то совершенно постороннем. То принималась считать тени на потолке, то раздумывала, сколько она будет весить в восемьдесят лет, И в то же время чувствовала какую-то моральную неполноценность и даже конфуз оттого, что у нее заворот кишок. И только часа за два до прихода доктора Анна Карловна реально и с хватающей за сердце ясностью подумала о том, о чем, разумеется, знала уже сначала: если она не скажет про заворот кишок и ее не оперируют, то она неминуемо за два-три дня умрет… Но параллельно с этой безошибочной мыслью какой-то нелепый внутренний голос взвизгнул в ней решительно и бойко: "Обойдусь! Проскочу! Только бы молчать".
Сначала было она испугалась и шикнула на "тот голос: "Как это обойдусь… Глупость-то какая!"
Но голосок еще настойчивей взвизгнул: "Обойдусь!"
Анна Карловна оторопела и совсем задумалась. Но по ходу своих рассуждений она все более и более чувствовала, что ни за что на свете не хочет признаваться, что объелась. До того не хочет, что от страха перед разоблачением стала выглядеть совсем растерянной и полоумной. Поэтому, когда пришел врач, Анна Карловна позабыла, что обязательно умрет, если скроет, а думала только о том, как бы не проговориться, и сослалась на гипертонию. Обманутый врач быстро ушел.
И Анна Карловна опять осталась одна, в одиночестве своего живота, мыслей о себе и веселой туповатой домработницы.
Прошло еще несколько часов.
"Сказать или не сказать?!" Анна Карловна пересчитала все тени на стене, почему-то раза два плюнула на пол. Постепенно она стала делать попытки решить, что сказать все-таки нужно. "Ведь если не скажешь, умрешь, тоскливо подумала она. - А если скажешь - выживешь, все так просто и логично", - заключила она, недаром одной из замечательных особенностей Анны Карловны был ум.
Но сколько бы попыток принять положительное решение она ни предпринимала, все они упирались в ее чувство. Она сама толком не могла понять это чувство; оно выражалось только упорным и тягучим: "Не хочу!"
Стараясь уяснить его перед собой, она пришла к тому, что не хочет себя раскрыть из-за того, что тогда вылезет на свет, на глаза людей, ее "бука", что-то родное и глубокое, свое, что никому нельзя показать, что делает ее ей. И вообще она вся обнаружится, как препарированная лягушка.
Но было во всем этом еще что-то, что она не могла выразить даже перед собой. Это было нечто тайное, дурашливое и алогическое, но очень бодрое, хотя и направленное против всей формы жизни, как таковой.
На следующий день она на все махнула рукой и просто плыла по течению.
Приходил еще какой-то врач, но и ему она заявила, что у нее гипертония, и не дала себя осматривать…
Иногда, несмотря на боль, ей становилось нестерпимо весело. "Да кто это сказал, что я умру, - загоралась она. - Ну, положим, во всех медицинских книжках так написано… Но мало ли чего в книжках пишут…"
Но даже в обычные моменты, когда веселье не посещало ее, некое страстное чувство не допускало мысль о смерти до глубины сознания и эта мысль витала где-то на поверхности, как будто речь шла о том, что умрет не Анна Карловна, а кто-то другой. Единственно ее смущало то, что она лишилась такого удовольствия, как еда, и она пыталась компенсировать это тем, что стала усиленно думать…
Иногда Анна Карловна впадала в какое-то совсем сумеречное и фантастическое состояние и тогда строила проекты, как она будет дальше жить, если заворот кишок вдруг сам по себе не доведет ее до смерти, а есть она не сможет…
Никто, за редким исключением, к ней не приходил, и она чувствовала себя страшно одиноко. "Хорошо бы живот отделился от меня и жил сам по себе, думала Анна Карловна. - Он был бы моим хорошим знакомым, собеседником, обедал бы в кресле, спал в шкафу".
В два часа пришла Свищева и принесла обещанное пальто. После ее ухода Анне Карловне пришла в голову шальная мысль, что она была бы весьма красива в этом пальто.
Она заставила домработницу помочь ей одеться и поставить в ногах на кровати большое зеркало.
"Как бы ни была я умна, - решила Анна Карловна, - все равно не мешает быть красивой".
Вообще ее воображение разгулялось, как никогда, и рисовало картину одну веселей другой.
Потом она опять впала в сумеречное состояние, и мысли потекли пустые, далекие, странные, ни к чему не относящиеся…
В пять часов, когда Анна Карловна забылась, снова пришли врачи.
Они осмотрели ее тело и сразу увидели темное, зловещее пятно на животе. Это была гангрена, часть вывернутой кишки сгнивала. Тотчас вызвали "скорую помощь" и Анну Карловну повезли в больницу на операционный стол; по дороге она скончалась.
Урок
Пятый класс детской школы. Идет урок.
Две большие, как белые луны, лампы освещают аккуратные ряды потных, извивающихся мальчиков. Они пишут. Перед ними стройно стоит, как фараон, ослепительно белокожая учительница. В воздухе - вздохи, шепоты, мечтания и укусы.
Шестью восемь - сорок восемь, пятью пять - двадцать пять.
"Хорошо бы кого-нибудь обласкать", - думает из угла веснушчатый, расстроенный мальчик.
- Арифметика, дети, большая наука, - говорит учительница.
Скрип, скрип, скрип пера… Не шалить, не шалить… "Куда я сейчас денусь, - думает толстый карапуз в другом углу. - Никуда… Я не умею играть в футболки меня могут напугать".
Над головами учеников вьются и прыгают маленькие, инфернальные мысли.
"Побить, побить бы кого-нибудь, - роется что-то родное в уме одного из них. - Окно большое, как человек… А когда я выйду в коридор, меня опять будут колотить… И я не дойду до дому, потому что надо идти через людей, по улицам, а мне хочется замирать"…
Кружева, кружева… Белая учительница подходит к доске и пишет на ней, наслаждаясь своими оголенными руками.
Маленький пузан на первой парте, утих, впившись в нее взглядом.
"Почему ум помещается в голове, а не в теле, - изнеженно-странно думает учительница. - Там было бы ему так уютно и мягко".
Она отходит от доски и прислоняется животом к парте. Повторяет правило.
"Но больше всего я люблю свой живот", - заключает она про себя.
"Ах, как я боюсь учительницы, - думает в углу веснушчатый мальчик. Почему она так много знает… И такая умная… И знает, наверное, такое, что нам страшно и подумать"…
Раздается звонок. Белая учительница выходит из класса, идет по широким, пустым коридорам. Вокруг нее один воздух. Никого нет. Наконец она входит в учительскую. Там много народу. Нежданные, о чем-то думают, говорят. Белая учительница подходит к графину с водой и пьет.
"Какая ледяная, стальная вода, - дрогнуло в ее уме, - как бы не умереть… Почему так холодно жилке у сердца… Как хорошо"… Садится в кресло. "Но все кругом враждебно, - думает она, мысленно покачиваясь в кресле, - только шкаф добрый". Между тем все вдруг занялись делом.
Пишут, пишут и пишут.
В комнате стало серьезно.
К белой учительнице подходит мальчик с дневником.
- Подпишите, Анна Анатольевна, а то папа ругается.
Белая учительница вздрагивает, ничего не отвечает, но шепчет про себя:
- Разве мне это говорят?.. И разве я - Анна Анатольевна?.. Зачем он меня обижает. "Я" - это слишком великое и недоступное, чтобы быть просто Анной Анатольевной… Какое я ко всему этому имею отношение!?
Но она все-таки брезгливо берет дневник и ручку. "Я подписываю не дневник, - вдруг хихикает что-то у нее в груди. - А приговорчик. Приговор. К смерти. Через повешение. И я - главный начальник". Она смотрит на бледное, заискивающее лицо мальчика и улыбается. Легкая судорога наслаждения от сознания власти проходит по ее душе.
- Дорогая моя, как у вас с реорганизацией, с отчетиками, - вдруг прерывает ее, чуть не дохнув в лицо, помятый учитель. - Ух ты, ух ты, а я пролил воду… Побегу…
Опять раздается звонок. Белая учительница, слегка зажмурившись, чтоб ничего не видеть, идет в класс.
…Кружева, кружева и кружева.
"Хорошо бы плюнуть", - думает веснушчатый, нервозный мальчик в углу.
Шестью восемь - сорок восемь, пятью пять - двадцать пять.
Белая учительница стоит перед классом и плачет. Но никто не видит ее слез. Она умеет плакать в душе, так, что слезы не появляются на глазах.
Маленький пузан на первой парте вылил сам себе за шиворот чернила.
"Я наверняка сегодня умру, - стонет пухлый карапуз в другом углу. Умру, потому что не съел сегодня мороженое… Я ведь очень одинок".
Белая учительница повторяет правило. Неожиданно она вспотела.
"По существу ведь - я, - думает она, - императрица. И моя корона - мои нежные, чувствительные мысли, а драгоценные камни - моя любовь к себе…"
"Укусить, укусить нужно, - размышляет веснушчатый мальчик. - А вдруг Анна Анатольевна знает мои мысли?!"…
Урок продолжается.
Улет
"Существую я или не существую"?! - взвизгнул невзрачный, но одухотворенный человечек лет тридцати пяти и по-заячьи нервно заходил по комнате. От умственного шныряния вены на лбу у него вздулись. "Вроде существую", - пискнул он, хлопнув себя по заднице. Потом подошел к шкафу и с плотоядным наслаждением, трясясь, выпил мутную брусничную воду из грязной чашки. Минуты две улыбался, а потом вдруг опять вспыхнул:
"И в то же время не существую!" И пнул ногой угрюменький чайник. Потом Анатолий Борисович (так звали героя) выскочил во двор.
- Хамье, перед глазами снуете! - прикрикнул он на соседей, которые боялись Анатолия Борисовича из-за его робости.
Ему вдруг захотелось завернуться в одеяло и долго, комком, кататься по полу. "Какой-то я стал воздушный и как будто все время утекаю", - подумал Анатолий Борисович.
- Побольше реальности, побольше реальности! - провизжал он вслух себе, соседям и кому-то Неизвестному.
Последнее время что-то в нем надломилось. Это уже был не тот Анатолий Борисович, который мог бороться и быть возвышенным. Ему все стало загадочным. Загадочным и то, что он женился, и то, что ему тридцать пять лет, и то, что он родился в России, и даже то, что над ним висит, куда бы он ни пошел, - небо.
"Определенности никакой нет, - решил он, - и точно меня все время смывает. Как бы совсем не сдуло".
"Странное существо моя дочка, - думал Анатолий Борисович, проходя по темно-змеиному горлу выходной лестницы. - Бьет меня по морде. А когда я ее бью по заднице, - никак не пойму, хорошо мне от этого или плохо?"
Подойдя, вместо двери, к нелепой дыре, ведущей в серое, Анатолий Борисович увидел над ней лампочку.
"Надо бы ее проучить", - подумал он и швырнул туда камень. Лампочка разбилась. "На сколько минут мне будет легче от этого?" - обратился он к своему внутреннему голосу.
Наконец Анатолий Борисович выскочил на улицу. На мгновение ему показалось, что все, что он видит, - фикция. "Юк-юк", - довольно пискнул он в ответ. "И все-таки я не существую", - подумал он всем своим существованием и подошел выпить воды. Потом все стало на место.
"Как складывалась до сих пор моя жизнь, - рассуждал он, делаясь все незаметней. - Был период - я играл в карты. Тогда я был счастлив. Был период величия. Без него я не прожил бы дальше". Анатолий Борисович ускорил шаг и шел прямо по улице навстречу ветру.
"Утекаю я куда-то, утекаю, - думал он. - О, Господи!"
Мир давил своей бессмысленностью. "Это потому что он меня переплюнул, отсюда и его бессмысленность, - решил он. - Даже столб, неодушевленный предмет, и тот меня переплюнул".
Анатолий Борисович углублялся в город.
Все казалось ему абстрактным: и высокие, уходящие в засознание линии домов, и гудки машин, и толпы исчезающих людей. А собственная жизнь казалась ему еще худшей, еле видимой, но настоятельной абстракцией.
"Реальности никакой не вижу", - слезливо подумал он и хотел было хлопнуть в ладоши.
Наконец Анатолий Борисович подошел к разномирному зданию своей службы, юркнул мимо толстых тел, за свой стеклянно-будничный столик.
Кругом сновали разухабистые, в мечтах, рожи, трещали машинки, а перед Анатолием Борисовичем лежала груда бумаг. Ему казалось, что все эти бумаги говорят больше, чем он.
Анатолий Борисович подошел к окну.
"А вдруг сбудется, сбудется", - закричалось у него в глубине.
Должно "сбыться", должно, - не навсегда же таким он создался. Тихонько, растопырив ушки, Анатолий Борисович прислушался. Ничего не услышав, сел за столик и почувствовал, что вся его жизнь - как урок геометрии.
"Каждый предметик: стульчик, чернильница - далекий и как теоремка", - подумал Анатолий Борисович. Все входили, уходили и были за чертой.
Вскоре Анатолий Борисович вышел. И больше уже не приходил. А через месяц следователь Дронин в деле на имя Анатолия Борисовича поставил последнюю и единственную запись: "Бесследно исчез" - и захлопнул папку.
ИСЧЕЗНОВЕНИЕ
- Ты будешь кушать эту подгоревшую кашу? - спросила пожилая и в меру полная женщина своего мужа.
Муж что-то ответил, но она сама стала есть эту кашу. Ее звали Раиса Федоровна.
"Что я буду делать сегодня, как распределю свой день, - подумала она. - Во-первых, пойду за луком".
Она представила себе, как идет за луком, представила хмурые знакомые улицы, и говорливых таинственных баб, и сосульки с крыш - и ей ужасно захотелось пойти за луком, и на душе стало тепло и интересно.
"А потом я вымою посуду и полежу", - мелькнуло у нее в голове.
- Сына пожалей, - пробормотал ее муж.
Но он очень любил жену и поцеловал ее. На минуту она почувствовала тепло привычных губ.
- Вечно стол не на своем месте, - решила она и подвинула его влево.
Затем она пошла в уборную и слышала только стук своего сердца. Потом, выйдя на улицу, она встретила своего двенадцатилетнего сына; он шел из школы, кричал и не обратил на нее внимания. Раиса Федоровна, зайдя на рынок, медленно закупала продукты, переходя от лавки к лавке. Около нее ловко суетились, толкая друг друга, покупатели, протягивая свои рубли, оглядывая продукты полупомешанным взглядом.
- Вы опять меня обворовали, - услышала Раиса Федоровна голос и почувствовала, как ее тянут за живую кожу пальто. Тянула соседка.
- Препротивная женщина, - тотчас заговорила, оглядывая Раису Федоровну, толстая старуха в пуховом платке. - Скандалистка. Я жила с ней один год и не выдержала. Прямо по морде сковородкой бьет…
- Ужас, - вторила ей другая. - Я в таких случаях всегда доношу в милицию.
"Как же я распределю теперь свои деньги, - думала Раиса Федоровна, возвращаясь домой. - Тридцать рублей я этой дуре отдам… А сегодня пойду в кино".
В переулке, по которому она шла, было светло и оживленно, и люди напоминали грачей. Но ей почему-то представилось, как она будет ложиться спать и посасывать конфетку, лежа под одеялом.
И еще почему-то она увидела море.
Войдя в квартиру, она услышала голос соседки, доносившийся из кухни:
- Помыть посуду надо - раз; в магазин сходить - два; поесть надо - три.
- Мы все ядим, ядим, ядим, - прошамкала живехонькая старушка, юркнувшая с пахучей сковородкой мимо Раисы Федоровны. - Мы все ядим.
- Я уже два часа не ем, - испуганно обернулась к ней белым, призрачным лицом молодая соседка.
- Я Коле говорю, - раздался другой голос, - не целуй ты ее в живот… Опять все у меня кипит.
- Ишь, стерва, - буркнул кто-то вслед Раисе Федоровне.
- Почему, она неплохая женщина.
"… Утопить бы кого-нибудь, - подумала Раиса Федоровна. - Ах, чего же мне все-таки поесть… Утку".
И она почувствовала, что на душе опять стало тепло и интересно, как было давеча, когда она представляла себе, как идет за луком. И опять она увидела море.
В углу комнаты ее муж убирал постель. Повертевшись около него, она опять вдруг захотела в уборную. В животе ее что-то глухо заурчало, и жить стало еще интересней. Она ощутила приятную слабость, особенно в ногах.
"Как непонятна жизнь", - подумала она.
Она посмотрела на красный, давно знакомый ей цветок, нарисованный на ковре. И он показался ей таинственным и необъяснимым.
Раиса Федоровна вышла в коридор и вдруг почувствовала сильную боль в сердце; вся грудь наполнилась каким-то жутким, никуда не выходящим воздухом; тело стало отставать от нее, уходить в какую-то пропасть.
В мозгу забилась, точно тонущее существо, мысль: "Умираю".
- Умираю! - нашла она силы взвизгнуть. В кухне кто-то засмеялся.
- Умираю, умираю! - холодный ужас заставлял ее кричать, срывая пустоту.
В коридор выскочил муж, сын; из кухни высыпали соседи и остановились, с любопытством оглядывая Раису Федоровну. Крик был настолько животен, что во дворе все побросали свои стирки, уборки и подошли к окну.
- Ишь как орет, - пересмеивались в толпе. - Точно ее обсчитали в магазине.
- Да, говорят, умирает, - отвечали другие.
- Если б умирала, так бы не драла глотку, - возразил парень в кепке.
Кто-то даже швырнул в окно камень.
Сынок Раисы Федоровны стоял у другого окна, посматривая на умирающую мать.
"Чего она так кричит, - подумал он. - Ведь теперь меня засмеют во дворе".
…А через несколько дней толстая старуха в пуховом платке, та самая, которая ругала Раису Федоровну на рынке, говорила своей товарке:
- Померла Раиска-то, говорят, так орала, весь двор переполошила.