- Подростки, - пояснил сержанту Митяй, - я видел, как один бежал… Это местная банда - как-то так они себя называют, "Белые акулы", что ли. Это они после матча… возбуждены немножко… Киев-то Москве продул.
- Так матч неделю назад был, - заметил сержант.
- Вот я и говорю, - согласился Митяй. - Давайте-ка, уважаемые, мы вас подбросим наверх - от греха подальше.
Это было разумное предложение, и я уже открыл рот, чтобы согласиться, но мой напарник неожиданно произнес:
- Спасибо, мы сами…
Я закрыл рот.
- Ну, - сухо сказал сержант, - как хотите…
В его тоне явственно читалась неприязнь - он и сам, должно быть, терпеть не мог мажоров, - особенно тех, которые суются куда не следует, а потом отвлекают честных людей от их прямых обязанностей.
Он забрался в автомобиль и хлопнул дверью.
Я сказал:
- Ну и глупо.
- Мне тут надо… - сказал мажор неуверенно, - зайти в одно место.
- Вы выбрали неудачное время, - заметил я. Место он тоже явно выбрал неудачное, но этого я говорить не стал.
- Я же на такси подъехал, - тоскливо сказал мажор. - За углом остановил… подумал, неудобно. Кто ж знал, что обезьянки…
Я сухо сказал:
- Тебе, похоже, мало врезали.
- Ох, - виновато ответил он, - простите. Я не хотел. Так вырвалось.
- Ясно, - ответил я, - я понял.
- Нет… я, правда… меня зовут Себастиан…
Я подумал…
- Ладно, - сказал я, - проехали. Пьер-Олесь Воропаев, сотрудник Технологического центра.
- Так вы тоже? - обрадовался он.
Я спросил:
- Что - тоже?
Тут уж он явно растерялся. Потом пояснил:
- Я думал, вы в "Човен" идете. Вон в ту галерею.
Я вспомнил, что проходил мимо - дверь под нависающим козырьком, стенка размалевана причудливыми узорами… Галерея находилась за углом, но даже отсюда было видно, что одинокое окошко все еще отбрасывает на булыжник мостовой пятно теплого света.
- Чего мне там делать?
- Наверное, ничего, - вздохнул мажор. - Тогда… не проводите меня? В порядке одолжения?
Ребятишки вполне могли разбежаться не очень далеко, подумалось мне.
Я вздохнул.
- Ладно. Только учти, если там есть телефон, ты вызовешь такси. При мне. К подъезду.
Он покорно ответил:
- Договорились.
Двери в галерею были заперты, но сверху свисал шнурок - видимо, от эдакого богемного колокольчика. Я подергал, и, действительно, где-то в глубине двухэтажного домика раздался мелодичный звон. Я прислонился к сыроватой штукатурке, с которой на меня таращились совершенно нечеловеческие рожи, и стал ждать. Мажор тоже топтался на крыльце, стараясь держаться от меня на расстоянии. Брезгует… И какого черта они все время лезут в наши дела, если испытывают к нам почти непреодолимое физическое отвращение, - вот что интересно… Тут он увидел, что я за ним наблюдаю, и слегка придвинулся - видно, неловко стало. Вид у него при этом был несколько напряженный. Господи, подумал я, мало мне Кима с его котом, так еще и этот на мою голову…
Себастиан ни с того, ни с сего сказал:
- А я брал уроки живописи. У Горбунова.
Я так и подумал, что малый с претензией. Но из вежливости спросил:
- И как?
- Он сказал, у меня верный глаз, - уныло ответил Себастиан.
- И твердая рука?
Он вздохнул.
- Да, он так и сказал.
В последнее время их молодежь просто помешалась на этой чертовой политкорректности - знай, твердят то "вы ничем не хуже нас", то "мы ничем не хуже вас" и рвутся в области, к которым у них сроду никаких способностей не было - вроде той же живописи. Видел я такую мазню - похоже на заключенную в рамочку иллюстрацию из учебника по начертательной геометрии.
В коридоре раздались шаги.
Себастиан сказал:
- Колер мне не дается.
Даже это, подумал я, не причина, чтобы по темноте посещать галерею в Нижнем Городе. Может, он за дурью сюда таскается? А вся эта живопись так, для отвода глаз? Да нет, не похоже… Парень, вроде, приличный…
Но на всякий случай я спросил:
- Знаешь такого Шевчука?
- Адама? - обрадовался он. - А как же! Он заходит сюда… иногда… Такой человек… А вы откуда его знаете?
- Так, учились вместе…
Дверь приоткрылась - если мужик, который осторожно выглянул в щелку, и был владельцем галереи, то для художника он выглядел слишком нормальным, - не то, что этот придворный шут Горбунов. Из чего я заключил, что он, скорее всего, и впрямь неплохой живописец.
Он поглядел на томящегося на пороге Себастиана и открыл дверь пошире.
- Проходи, малый, - сказал он, - все уже ждут. А это кто?
Мажор явно был ему знаком, а вот на меня он косился с подозрением.
- Это со мной, - повторил Себастиан волшебную фразу.
- Бучко, - сказал художник, - Игорь Бучко. Я вроде как хозяин этого борделя. А вы кто?
Я представился.
- Сотрудник Технологического Центра, - дополнил Себастиан.
- Да ну? - равнодушно произнес Бучко. - Ну, проходите…
Нижний этаж, в сущности представлявший один выставочный зал, тонул в полутьме. Полотна на стенах слабо мерцали пурпуром, золотом и глубокой синевой. Я остановился, приглядываясь.
- Вон та - моя, - сказал Бучко, - слева, внизу.
На полумесяце сидел мажор и болтал ногой. Перекрещенные крылья отбрасывали на очень условное лицо серебристый отблеск. Я сказал:
- Я бы повесил такую у себя дома.
- Это не критерий, - почему-то вдруг обиделся Себастиан.
- Напротив, - возразил Бучко, - это, пожалуй, единственный критерий.
Лестница была крутой и такой узкой, что Себастиану пришлось поднять крылья над головой, чтобы не цепляться за перила.
Бучко шел последним. Я обернулся и тихонько спросил:
- Зачем он вам?
- Как же без них, парень, - неопределенно ответил Бучко, - как же без них?
Я пожал плечами.
- Мажоры - они как бабы, - тем временем продолжал тот, - с ними нельзя и без них нельзя. Верно?
- Насчет баб, верно, - согласился я.
Дверь в комнату на втором этаже - это ее окно светилось - была открыта, оттуда доносились приглушенные голоса.
Обычное сборище: все сгрудились у стола, накрытого с безалаберным размахом, типичным для сугубо мужской компании, - красное вино разлито по граненым стаканам явно из стоящей на почетном месте пластиковой канистры, горы зелени, щедрые ломти брынзы и круги кровяной домашней колбасы - кто-то, завидев Себастиана, поспешно прикрыл ее газетой.
- Уж очень он нежный, - пояснил за моей спиной Бучко.
Я понял, что хочу есть.
- Кого это ты привел, приятель? - спросил кто-то, обращаясь не то к Бучко, не то к Себастиану.
Ответил Бучко.
- Из Верхнего Города. С Себастианом он.
- Милости просим, Лесь, - сказал человек, скрытый канистрой, и я понял, что это Шевчук.
* * *
Я сел за стол - рядом с каким-то мрачным, худощавым типом. Бучко за моей спиной тихонько сказал:
- Поэт-авангардист.
А Шевчук добавил в полный голос:
- На мясокомбинате работает. На разделке туш…
Печальна участь непризнанного поэта. Забавно - мажоры на каждом углу вопят, что поощряют искусство - и впрямь ведь, поощряют. Беда в том, что они консервативны до ужаса… Им нравится, чтобы понятно было… складно… и, желательно, с моралью.
- Доходили до меня слухи, - тем временем говорил Шевчук, - доходили. Ты, вроде, неплохо устроился - там, наверху.
- Терпимо, - ответил я, - ничего особенного.
- Научник?
- Да.
- А я, вот видишь, - Шевчук покрутил головой, - на станции очистки. И еще в поликлинике местной… подрабатываю.
- Угощайся, - Бучко явно был тут за хозяина. - Тут все базарное. Вина налить?
- Валяй.
Черт бы побрал Кима с его котом. Я чувствовал себя полным идиотом. Но, на всякий случай, сказал:
- У тебя ж изо всех нас самая светлая голова была…
- Индекс толерантности, - угрюмо ответил Шевчук, - их штуки… так оно и пошло. Ты-то всегда был соглашателем…
- Брось. - Под его мрачным взглядом я чувствовал себя неловко. А поэт-мясоруб покосился в мою сторону и презрительно хмыкнул. - У тебя выходит, что девяносто процентов человеческой популяции - коллаборационисты. Если тебе уж так не нравятся мажоры…
- Я ничего не имею против мажоров. - Шевчук ткнул пальцем в сторону Себастиана. - Вот он - мажор. Мне другое не нравится. Кто дал им право…
Пошло- поехало…
Я давно уже не имел дела с людьми с низким ИТ, отвык как-то. Если верить пропаганде - кто ж ей, правда, верит? - у них с головой не все в порядке. Асоциальные типы, ригидная психика, сверхценные идеи, то-се… Сначала их даже пытались лечить, но американцы шум подняли, кое-что просочилось в прессу, пришлось прекратить эту практику. Говорят, кое-кто из мажорской верхушки тоже был против… Я и сам, помню, возмущался. Но из-за чего тогда Шевчука опустили… какая-то темная была история.
Я отпил вина - кисловатое… явно домашнего изготовления.
- Какое там право, Адась? Исторически так сложилось…
- Сложилось… Подавили они нас, с самого начала подавили. Теперь несут эту бодягу, что, мол, человечество к технике неспособно, обезьяны, недавно с деревьев слезли… Да не прижми они нас тогда, мы бы…
Я подумал про Кима и Наше Общее Дело. А вслух сказал:
- Сослагательное наклонение - штука коварная, Адам… Что было бы, если…
- Америка… - Шевчук подлил в стакан. - Вон, вместо процентовки у них квота согласно численности… не лицензированные исследования… и сразу - какой технологический скачок… а мы плетемся в хвосте… да еще немного, они нас так обгонят… Нет у людей традиций научного поиска? Чушь! Консерватизм это, а не традиции.
В чем- то он, Адам, прав… Древний вид, очень древний… Да еще обоеполый… то есть, и с биологической точки зрения консервативный… надо же, такой каприз эволюции…
- Может быть, вскоре… - вдруг со значением произнес Себастиан.
- Что - вскоре?
- У нас тоже есть прогрессивные политики…
- Аскольд, - проговорил Шевчук с отвращением.
- Хотя бы… Слышали его выступление?
- Да чушь все это… - Шевчук покачал головой. - Он просто под себя подгрести все хочет, твой Аскольд…
- Нет! - так и взвился Себастиан. - Он полагает… слишком много злоупотреблений на местах… Людям надо дать свободу. Самоуправление.
- Ну-ну, - неопределенно проговорил Шевчук.
Бучко сказал:
- А что, нам бы развернуться… Вон, американцы молодцы какие! У них авангардисты в Национальном музее висят… А у нас…
- На столбах, - пылко подсказал поэт-мясоруб.
- Ну, - Бучко печально покачал головой, - это ты загнул… Они же жалостливые, мажоры… Вон, Ляшенко и то жалеют. Все спорят - вводить смертную казнь, не вводить…
- Брось! - напирал поэт. - Жалостливые! Кому она нужна, эта их жалость? Вон, этот писатель американский… ну, с Миссисипи… как сказал? "Человек - это звучит гордо!" А мы тут… Ты что, плохой художник? А почему не наверху? Почему не пробился? Нормальный, благонадежный человек - какой там у тебя ИТ? Семьдесят пять! - а картины комиссия завернула: мазня, беспредметная живопись, реализма нет… Они же тупые, мажоры, - понимают только то, что словами пересказать можно…
- Вовсе нет, - не выдержал Себастиан. - Я же понимаю.
- Да что ты там понимаешь, - презрительно сказал Шевчук. - Поднахватался по верхам… Художника из себя строишь… мэтра… Вы паразитируете на нашей культуре - все вы.
- Я? - Он аж задохнулся. - Я паразитирую?
- Да ладно тебе, - примирительно вмешался Бучко. - Оставь ты парня в покое.
Но Шевчука уже было трудно остановить.
- В демократию играешь. Острых ощущений захотелось… А ты поживи тут, в Нижнем Городе, походи по улицам.
- Уж походил. - Себастиан машинально потрогал разбитую губу.
- Нищета… грязь… - гнул свое Шевчук. - Крысы…
- Господи, Адам, - удивился я, - так тут же именно люди всем и заправляют… На что ты жалуешься?
- Когда людей ставят в такие условия, - зловеще сказал Шевчук, - ничего хорошего ждать не приходится. Почему я за каждую таблетку антибиотика отчитываться должен? Почему, чтобы пенициллин колоть, я должен мажора вызывать? А если, пока заявка до верха дойдет, больной умрет?
- Так я же… - растерянно сказал Себастиан.
- Что - ты же? - холодно спросил Шевчук, глядя ему в глаза.
Наступило неловкое молчание. Бучко игриво произнес, явно желая разрядить обстановку:
- А ты лучше куб перегонный принеси. Змеевик хотя бы.
- Брось, - вмешался Шевчук, - зачем тебе еще один? У тебя ж в кладовке…
- Так, - неопределенно ответил Бучко, - на всякий случай. Да, кстати, насчет самогона…
Он нырнул в кладовку и вышел оттуда с мутной бутылью. Горлышко бутыли было заткнуто свернутой из газеты пробкой. Похоже, дело шло к большой пьянке. Может, Шевчук и станет попокладистей после принятого, а, может, и нет…
- Адась, можно тебя на минутку?
Он неохотно встал из-за стола.
- Ну, чего тебе?
- Выйдем…
Мы вышли в крохотный тамбур. Шевчук настороженно глядел на меня исподлобья. Да он же сейчас решит, что я тоже провокатор! - осенило меня. Придурок он, этот Ким. Надо же, кот чихает…
- Ну? - хмуро сказал Шевчук.
- Адась… не в службу, а в дружбу… Тут вчера тебя один малый искал… может, у тебя случайно… пара-другая граммов…
- А, - холодно сказал Шевчук, - этот… А теперь он, значит, тебя послал… Что, наверху уже антибиотиков нет?
- Да ему не для себя… Кот у него, понимаешь…
- Кот… - фыркнул Шевчук. - Я ему сказал - у нас тут этих кошек… пусть ловит любую паршивую тварь, она ему еще спасибо скажет. Зажрались вы там, наверху. С жиру беситесь.
- Какое там - с жиру, Адась, он же лимитчик. Электрик по разнарядке. У него никого и нет, кроме кота этого…
- Тебе-то что до него? Дружок, что ли?
- Мы тут с ним одно дело задумали… Считает он здорово…
У Шевчука появился какой-то проблеск интереса в глазах.
- Надо же… всегда ты был таким… добропорядочным.
- Я и сейчас добропорядочный. Такую штуку, как мы с ним, в Америке группа Шапиро вполне легально разрабатывает, я слышал…
- Что нам та Америка, - неопределенно проговорил Шевчук. - А чего этот твой электрик на черный рынок не пошел? Вон, в доках толкачей полно…
- Боится он, Адась. Мало что - отраву какую подсунут, так его самого заметут. А он же и так… на птичьих правах…
Шевчук помялся.
- Есть у меня пара граммов… на случай держал… но…
- Да я, сколько попросишь…
Он заломил такую цену, что у меня глаза на лоб полезли, но я молча отсчитал купюры.
- Кот… - бормотал Шевчук, пряча деньги в карман, - одурели, суки… у нас тут детям не хватает, я в районке за каждую ампулу… Погоди здесь…
Он развернулся и пошел по лестнице вниз. То ли и впрямь прятал свои запасы где-то поблизости - подставит он этого Бучко когда-нибудь, ох, подставит! - то ли просто не хотел, чтобы я видел, что он таскает антибиотик с собой. Я стоял, прислонившись к стенке, из комнаты доносились возбужденные голоса. Самоуправление… равные права!… Текущая политика… До утра ведь не успокоятся…
Шевчук вернулся, не глядя сунул мне в руку крохотный пакетик.
- Держи.
Я молча спрятал пакет во внутренний карман пиджака. Лучше убраться отсюда, пока все тихо. Когда вернулся в комнату, Бучко разливал самогон по стаканам.
- Присоединяйся, - широким жестом пригласил он.
- Нет, ребята, я, пожалуй, пойду.
- Ты чего? - удивился Бучко. - Мы ж только начали.
Покосился на Себастиана - тот, похоже, уходить не собирался, - лестно ему…
- Да ты не беспокойся, малый свой, он не заложит, - неправильно истолковал мой взгляд Бучко, - подумаешь, указ они ввели… да кто его выполнять будет, этот указ? Как гнали, так и будем гнать.
- Мне-то что?
- Ну так выпей…
- Тебе налить, Себастиан? - спросил Шевчук.
- Брось, - вмешался я, - ты что, отравить его хочешь? Ему ведь мало надо - сам знаешь, какой у них обмен… Хватит, Себастиан. Пошли отсюда.
- А ты что - его опекаешь? - неприятно прищурился Шевчук.
Я пожал плечами.
- Нет, правда, Лесь, - уперся этот придурок, - я и сам могу…
- Приятно было познакомиться, ребята, - сказал я, - я пошел… Вызывай такси, Себастиан.