— Что слышно о Манташеве? Говорят, этому армянскому миллионеру очень везет? Своя, так сказать, национальная буржуазия — еще бы! Это льстит рабочей братии…
— Покуда в эту платоническую любовь не вмешаются господа социал-демократы, — промелькнула на губах Трейлинга снисходительная улыбка. — Они весьма доходчиво втолковывают иные симпатии… Во всяком случае, сейчас кавказцу приходится труднее, чем нам.
— После разорения пятого года? Естественно, — согласился управляющий. — Мы — монополия, а монополии такие вещи не страшны. Что же касается князя, то он еще не дорос до возможности делать погоду…
Управляющий вдруг беспокойно шевельнулся в кресле, подался вперед, к собеседнику.
— Извините, Георгий Карлович, — сказал он. — Хотя у нас не принято с первой же минуты утомлять человека деловой беседой, но сегодня придется изменить такому правилу. Вечером отдохнете у меня. Дело в том, что сейчас сюда подойдут люди и вас надо подготовить к предстоящему разговору…
Хозяин позвонил и велел подать крепкого чаю.
— Совершенно замерзаю в этом склепе. Отвратительно! — Он зябко поежился, потер сухие, костистые ладони. — Как было бы приятно сейчас пройтись по приморскому бульвару, посидеть у Ниязова в кабачке с его кавказской кухней! Но вот, — он повел вокруг себя узкой ладошкой, — вот эта обитель ни на минуту не отпускает меня туда, поближе к хозяину. А ведь я когда-то пользовался его расположением!
— Вероятно, вы пользуетесь им и до сих пор? — заметил Трейлинг.
— Может быть… Это в той же мере относится и к вам, дорогой мой. Именно поэтому с сегодняшнего дня мы с вами стали служащими нефтяной компании великой княгини Марии Павловны…
Трейлинг сделал едва уловимое движение, но хозяин предупредительно протянул руку и положил на его кисть:
— Это очень авторитетная фирма, уверяю вас!
— Весьма польщен покровительством… высочайшей особы, — сказал Трейлинг. Догадки, одна вероятнее, но и сложнее другой, будоражили его воображение.
— Именно так и надо рассматривать наше участие в компании, — утвердительно кивнул головой хозяин, — Однако дело столь же трудно, сколь и заманчиво. Предполагается очень дальняя поездка, связанная с неудобствами… И мы остановили свой выбор на вас, Георгий Карлович. Нужен опытный человек…
Что ж, оставалось узнать адрес будущей резиденции.
Управляющий пожевал губами, полистал лежащие против него бумаги.
— Ухта, — коротко и значительно сказал он.
Воцарилось молчание. Словцо производило впечатление даже на бывалого человека. Трейлинг слышал кое-что о непроходимых лесных дебрях и загубленных судьбах промышленников, имена которых непроизвольно связывались в его воображении с кратким названием этой северной речки. Но на ней, помнится, в деловых кругах давно уже поставили крест?
— Она снова интересует… нас? — с удивлением спросил он.
— Окаянная речушка, как птица Феникс, возрождается из пепла и заставляет обращать на нее взоры. Она должна быть наша. Таково мнение там, на юге.
— Путешествие не из приятных. Однако…
— Недавно одна газетка в связи с открытием заявок на ухтинские берега назвала речку золотым дном. Это должно нас окрылить. Не так ли?
Принесли чай. Управляющий придвинул к себе стакан и выжидал, пока за прислугой закроется дверь.
— Разумеется. И я догадываюсь, что кроме высочайшей особы у нее останется и прежний покровитель? — осторожно осведомился Трейлинг.
— Вы имеете в виду Нобеля? Да.
Трейлинг усмехнулся:
— А я в простоте душевной полагал, что русские порядки уже навсегда убили всякую мысль о возможности тех разработок…
— Вы прекрасно осведомлены в деле, дорогой мой! Мы и теперь делаем немалую ставку на русские порядки… Вам придется самым подробнейшим образом ознакомиться с этой давней историей и всегда иметь ее в виду. Пригодится… А началась она очень давно, говорят — со времен Петра Великого.
В свое время Петр Первый, русский царь и «первый на Руси работник», с присущей ему справедливостью и на этот раз вполне оправданной жестокостью расстрелял у здания Сената в Санкт-Петербурге губернатора князя Волконского за чинение им, князем Волконским, препятствий купцам Пшеничниковым в «деле промысла, торговли и честного радения на пользу русского отечества». Так гласит предание. Крутой поворот Петра в сторону поощрения «полезных людей» являл собой завещание его наследникам и потомкам.
Но не прошло и двух десятков лет после смерти Петра, как промышленная жизнь России ознаменовалась малозаметным, но весьма примечательным фактом. Энергичный и смелый купец Прядунов, тот самый, что на свой страх и риск сумел построить где-то на забытой богом Ухте нефтеперегонный завод, при немце Бироне был посажен в, тюрьму за неуплату десятинных денег с добытой нефти (тридцати пяти рублей с четвертаком) и умер за решеткой, пока разбиралось это «важнейшее государственное дело», которое, кстати, сразу же было прекращено за смертью ответчика.
Ни очевидные трудности разработки далекого месторождения «горного масла», ни крайняя необходимость поддержки прядуновского почина не укладывались в канцелярскую строку; законной во всех отношениях была лишь смерть…
Далее пошли вершиться дела еще более странные.
В 1844 году архангельские, вятские и вологодские купцы подали прошение архангельскому губернатору маркизу де Траверсе учредить торговый дом на Северном море и порт на реке Печенге. Губернатор наложил на прошении резолюцию, поразительную по цинизму и тупости: «Какой еще дом? В этих местах могут жить только два петуха и три курицы! Отказать».
Сибирские наместники старались не отставать от архангельских. И здесь полезная деятельность, по российским обычаям, не приносила лавров. Когда енисейский купец Михаил Сидоров внес на открытие Томского университета двадцать пять тысяч рублей, постоянно докучая разными проектами о расширении изыскательского дела, генерал-губернатор Восточной Сибири граф Муравьев немедля заинтересовался личностью Сидорова: «А не скопец ли он?»— и поспешил выслать предприимчивого купца административным порядком в Архангельск, как крайне беспокойного и вредного человека.
Сосланный на Крайний Север, Сидоров запросил разрешения производить разведку на золото по Северному Уралу и речке Шугор, в чем получил незамедлительный отказ.
Тогда он обратился с новой просьбой — разрешить разведку геологических богатств на Новой Земле. Пришел ответ: «Так как Новая Земля не причислена к казенным дачам и вообще не упоминается в Горном уставе, отвод разрешен быть не может…»
А наряду с тем министерство государственных имуществ уже с 1844 года, в течение двадцати лет, безуспешно отыскивало смельчаков, желающих разрабатывать горные богатства Севера.
В 1864 году, узнав от лесничего 2-го мезенского лесничества Гладышева о выходах нефти на Ухте, Сидоров обратился в министерство с просьбой об отводе ему трех квадратных верст для изыскательских работ, ссылаясь на 2286-ю статью Горного устава. В прошении он указывал: «Промысел на Ухте принесет кроме доходов казне заработки бедным крестьянам, проживающим на реках Ижме и Печоре, могущие улучшить их незавидный быт…»
Через два года Санкт-Петербургская палата благочиния сообщила свое мнение: «Так как сам Сидоров означенного месторождения не открывал, а в 1843 году Ухту уже описал проезжий путешественник граф Кейзерлинг, то до утверждения нового Горного устава разработка дозволена быть не может».
О том, что задолго до графа Кейзерлинга, еще в 1745 году, на Ухте существовал промысел Прядунова, в ответе не упоминалось.
Михаил Сидоров оказался на редкость настойчивым. Человек широкой натуры, большой эрудиции в вопросах промыслового дела, автор ста восьми трудов и статей по исследованию Севера и Сибири, он преследовал, конечно, не только коммерческие цели. Интересы его были более широкими, а богатые прогнозы освоения Севера захватили его.
Чтобы как-то воздействовать на общественное мнение, он основал в столице показательный чум — подобие этнографического и геологического музея. У входа в чум была помещена статуя: бедный ижемский охотник держал в одной руке блюдо с хлебом, а другой протягивал каждому входящему пергамент с надписью: «Я не прошу казенного хлеба, а прошу внимания к моему забытому краю и — работы!»
Подобные демонстрации не могли тронуть высшую бюрократию, но верный себе Сидоров продолжал настаивать в официальном порядке и в марте 1867 года получил наконец от министерства государственных имуществ письмо следующего содержания: «Что как отдача приисков на всем пространстве залегания ископаемых в аренду одному лицу представляется неудобною, ибо через это установилась бы монополия, разрешено отдать прииски на двенадцать лет Сидорову и Амосову в одну квадратную версту каждому, с платой оброка в размере существующей в Архангельской губернии подесятинной платы — 30 копеек за десятину в год…»
Окрыленный успехом, Сидоров немедля заключил контракт со шведскими специалистами и послал их на Ухту, а сам уехал в Париж. Там его настигла петербургская депеша, в которой сообщалось, что разведка нефти на Ухте вновь запрещается ввиду проекта архангельского губернатора Гагарина производить исследования и добычу нефти на средства государства, для чего министерство государственных имуществ выделяло средства — одну тысячу рублей…
Сидоров вынужден был прекратить работы, оплатил неустойку шведам и вновь обратился к министру, резонно указывая, что на деньги, отпускаемые министерством, невозможно не только произвести какие-либо серьезные работы, но даже снарядить топографическую партию.
Министр подтвердил разрешение, данное Сидорову в марте месяце. Тогда обиженный губернатор написал новое отношение об отказе Сидорову «за его неблагонадежностью». Ход был настолько проверенный, что министр сразу же подтвердил отказ, хотя Архангельский статистический комитет к этому времени избрал Сидорова своим почетным членом за заслуги в изучении Севера.
Проявляя нечеловеческую настойчивость, Михаил Сидоров лично добился приема у министра, доказал свою правоту и привез в Архангельск форменный документ на право разработки месторождений нефти с отводом участка в сорока верстах от деревни Усть-Ухта.
Он и не подозревал, что таил в себе этот гербовый документ, составленный столичными крючкотворами. Гагарин не замедлил с отводом участка… не в районе выходов нефти, но точно «в сорока верстах от Усть-Ухты» на восток, посреди огромного болота. И только в мае 1868 года после четырехлетних мытарств Сидоров наконец получил возможность самолично установить заявочный столб на избранном участке.
Однако это вовсе не означало, что Фортуна наконец снизошла к промышленнику Сидорову.
Архангельское управление государственных имуществ определило арендную плату с десятины — три рубля в год вместо предполагаемых тридцати копеек, а когда Сидоров согласился и на это, приступив к постройке кузницы, казарм и амбаров, — запретило ему производить порубку леса без предварительной оплаты полной стоимости лесных делянок и получения лесного билета.
В 1869 году доверенный Сидорова прибыл за пятьсот верст к усть-цилемскому лесничему для оформления этих дел. По странной случайности, лесничий именно в то же время выехал по делам службы за пятьсот верст в противоположном направлении…
Наконец — лодками, пешком, верхом по диким лесным тропам настойчивый подрядчик преодолел и эти полтысячи верст, получил билет. Но время было потеряно, реки замерзли, сплав сорван. Дело задержалось еще на год.
В 1873 году, с утверждением нового Горного устава и распространением упорных слухов о нефтеносности Ухты, в министерство сразу поступило более двухсот пятидесяти заявок на отвод участков. Министерство не располагало средствами для командировки на Север такой большой группы землемеров. Взбешенный министр князь Дивен немедленно вызвал Сидорова.
— Это вы заварили безобразную северную кашу? — грозно вопросил он. — Завтра же высылаю двести землемеров за ваш счет отводить участки по всем заявкам!
Уповая на будущий расцвет промыслов и выказывая полнейшее пренебрежение к экономической стороне дела, Сидоров поблагодарил князя за его чуткость и согласился принять на себя все расходы.
Но князь Дивен плохо знал возможности своего ведомства. На всем Севере — от Вологды до Архангельска — нашлось лишь три землемера, коих и направили на Ухту. Да и они не смогли осенью пробраться от Мезени до Печоры из-за крайнего бездорожья.
Последовал приказ князя: «Делать отводы зимой!»
Одна из компаньонок Сидорова, Рубцова, женщина энергичная, обратилась к министру с просьбой научить ее, как принимать отводы при сорокаградусных морозах и девятиаршинных снегах, при невозможности делать лежневые просеки и насыпать земляные курганы, как того требовал Горный устав.
Князь Дивен отложил производство отводов до лета…
История эта могла бы длиться бесконечно, если бы в человеческих силах было соперничать в выносливости и долголетии с тупостью, бюрократизмом правящих кругов. Она также могла бы принести Сидорову успех, но только в том случае, если бы он учел некоторые деликатные условности своего времени…
Верховных жрецов власти уже сморила барская лень; губернатор Гагарин сгорал от желания снискать славу первооткрывателя новой обетованной земли; палата государственных имуществ могла пойти на уступки после весомого жертвоприношения кредитными билетами… Однако Сидоров, занятый живым и нелегким делом, ничего этого не видел и не хотел видеть. За то и покарал его господь: почетный член девятнадцати ученых и благотворительных обществ, кавалер ордена Владимира и четырех медалей, вложивший более шестисот тысяч рублей в дело развития богатейшего края России, умер, окончательно разорившись и не добурив единственной скважины…
Но этой скважиной были вскрыты нефтяные пласты, полностью подтвердившие реальность ухтинского месторождения.
В 1899 году министр финансов Витте отдал Ухту на пять лет в монопольное владение графу Канкрину. Бывший екатеринославский предводитель дворянства, а затем камергер двора граф Канкрин в течение всего времени исправно выплачивал государственную пошлину за огромную территорию, но не производил здесь никаких работ, надежно похоронив богатства Ухты на несколько лет.
Никто не вдавался в причины странного поведения графа Канкрина. Но причины, по всей вероятности, были…
Их и имел в виду управляющий компанией великой княгини Марии Павловны, упомянув об этой загадочной и скандальной истории.
Эти два человека, русские больше по виду, чем по убеждениям и службе, давно уже определявшие со своим тайным картелем политику на нефтяной бирже России, почему-то бесцеремонно поносили либо высмеивали «местные порядки»… Тут была некая условность, некая «азбука для посвященных», звучащая с внешней стороны вполне прилично и невинно, а по сути передающая очень серьезные мысли.
Многолетняя и даже многовековая практика подчинения целых стран их собственным интересам, воле всемогущего картеля, умение действовать не только долларом, франком, немецкой маркой и русским рублем, но и — через сановных воротил мира сего — почти заведомая беспроигрышность их дела давала, по-видимому, им право чувствовать себя хозяевами в чужом доме.
Трейлинг отодвинул недопитый стакан чаю, отвалился в кресле. Беседа подходила к концу. Оставалось узнать об условиях, но этому можно было посвятить иной час в иной, более интимной, обстановке.
— Как мне представляется, вам придется ехать в Усть-Сысольск. Из уездного города легче следить за провинцией, — заметил управляющий и позвонил. — Не исключена возможность, что посмотрите Ухту и собственными глазами…
Вошел секретарь.
— Какие вести? — спросил управляющий.
— Человек ждет. С завода братьев Дорогомиловых…
— Просите.
Вошедший затем человек в сюртучной паре и поношенных, но начищенных штиблетах подозрительно взглянул на Трейдинга и без приглашения сел к столу. Тяжелая рука в крахмальном манжете с крупной дешевой запонкой легла на стол. Весь его вид, одежда и эта бросающаяся в глаза стекляшка на манжете ясно говорили о том, что он только еще начинает выбиваться в люди.
— Время истекает, — без обиняков начал посетитель, как только понял, что Трейлинг присутствует здесь не случайно. — Мы получили вторую телеграмму от Гансберга…