Таков был общий смысл всех этих выступлений. Хоть бы постыдились открывать банкет таким враньем! Особенно «Красная рубашка» больше всех нахваливал «Тыкву». Он договорился до того, что в конце концов воскликнул: – Лишиться такого хорошего друга – для меня поистине тяжкая утрата!
При этом его манера говорить была в самом деле убедительна, и говорил он все это своим тонким голосом, звучавшим еще мягче обычного, так что наверняка ввел в заблуждение всех, кто его слушал впервые. Такими же приемами он, верно, и Мадонну обольщал!
В самый разгар речи «Красной рубашки» «Дикооб-раз», сидевший напротив, взглянул на меня и слегка подмигнул. Я в ответ подал ему знак указательным пальцем и скорчил гримасу.
Я с трудом дождался, пока «Красная рубашка» сел, наконец, на свое место. И когда, неожиданно для всех, встал «Дикообраз», я так обрадовался, что невольно захлопал в ладоши. «Барсук» и за ним все остальные обернулись в мою сторону, и мне стало как-то неловко.
«Что-то скажет «Дикообраз»?» – подумал я. А он уже начал:
– Вот тут директор и особенно старший преподаватель выражали крайнее сожаление по поводу отъезда Кога-кун на новое место, я же, напротив, желаю Кога-кун, чтобы он как можно скорее покинул ваши края. Но-бэока – это захолустье, и, по сравнению с нашим городом, там, вероятно, много бытовых неудобств. Но, по слухам, это местность, где сохранились очень простые и честные нравы, и говорят, что там все, и преподаватели и школьники, отличаются старинной прямотой и честностью. Я верю, что в Нобэока не найдется ни одного наглого франта из тех, что рассыпают направо и налево лживые комплименты и с милым видом обманывают благородных людей! И я не сомневаюсь, что такого славного и хорошего человека, как он, разумеется встретят там с распростертыми объятиями! Со своей стороны я от души поздравляю Кога-кун с этим назначением. В заключение хочу пожелать, чтобы, прибыв на новое место в Нобэока, он выбрал себе среди тамошних жительниц достойную, благородную женщину, хорошо если б из состоятельного дома, и, не теряя времени, создал свою семью, полную мира и спокойствия. А та неверная, непостоянная кокетка пусть умрет со стыда! – и, громко откашлявшись, «Дикообраз» сел на свое место.Я хотел было опять похлопать, но постеснялся, как бы все снова не стали оглядываться на меня.
«Дикообраз» уселся, и тогда поднялся «Тыква». Он учтиво обошел всех до последнего столика в зале, вежливо кланяясь каждому из присутствующих, и затем сказал:
– По случаю моего близкого отъезда на Кюсю, вызванного личными обстоятельствами, вы, господа преподаватели, устроили для меня этот торжественный банкет, – это оставит в моей душе поистине неизгладимый след… С особенно глубокой благодарностью я навсегда сохраню в своей памяти речи, только что произнесенные директором, старшим преподавателем и другими коллегами. Я уезжаю в далекие края, но я прошу вас, как и прежде, неизменно сохранить ваше ко мне расположение!
И он тихонько вернулся на свое место.
Это просто непостижимо, до чего «Тыква» хороший человек! Он почтительно поблагодарил директора и старшего преподавателя, которые его же одурачили! Кланялся он, как этого требовали приличия, однако, судя по всему его виду, и по тому, как он говорил, и по выражению его лица, – он, казалось, и в самом деле благодарил от души.
Если такой святой человек всерьез высказывает свою благодарность, то становится грустно за него и как-то стыдно за себя. Но и «Барсук» и «Красная рубашка» вполне серьезно и внимательно слушали его – и хоть бы что!
Когда речи закончились, принялись за еду, и со всех сторон слышно было только, как шумно прихлебывают суп. Я тоже попробовал этот суп, он показался мне невкусным.
На столиках была расставлена закуска – заливная рыба, но только приправу к ней приготовили неудачно; было и сасими – нарезанная ломтиками сырая рыба с подливкой, однако ломтики нарезали слишком толсто, и получилось так, словно ешь просто ломти сырого тунца. Тем не менее соседи мои ели и причмокивали, как будто это очень вкусно. Видно, не приходилось им есть кушанья, приготовленные по-эдоски!
Тем временем бутылочки с сакэ начали все чаще переходить из рук в руки, в зале стало шумно. Нода почтительно подошел к директору и принял от него чашечку с сакэ. Вот мерзкий тип! «Тыква» пил со всеми по порядкуи, видимо, собирался обойти таким манером всех кругом. Нелегкое дело!
Подойдя ко мне и расправляя складки хакама, он предложил:
– Выпьем по чашечке?
Я тоже выпрямился в своих тесных брюках и поднес ему сакэ.
– Вы уезжаете… как мне жаль, что мы скоро расстанемся, – сказал я. – Когда вы отправляетесь? Я непременно хочу поехать проводить вас до побережья.
– Нет, что вы, – возразил «Тыква», – ни в коем случае не затрудняйте себя!
Несмотря на его возражения, мне хотелось взять в школе отпуск и поехать его проводить.
Через час в зале был полный беспорядок. Два-три человека уже напились до того, что едва ворочали языком. Раздавались восклицания:
– Ну-ка чашечку!
– Я говорю – выпей, а ты…
Мне становилось скучно. Я пошел в уборную и при свете звезд стал смотреть на сад, разбитый в старом стиле. В это время сюда же пришел «Дикообраз».
– Ну, как тебе моя речь?… Понравилась?
Это было сказано с торжеством.
– Да, очень… только вот одно место не понравилось. Услыхав, что у меня есть какие-то возражения, он
спросил:
– Что же тебе не нравится?
– А вот что: «в Нобэока нет таких наглых франтов, которые с милым видом обманывают людей…» – так ты, кажется, сказал?
– Ну и что?…
– Это слишком мало, сказать только «франт»!
– Так как же еще-то назвать?
– Наглый франт, мошенник, проходимец, волк в овечьей шкуре, жулик, дрянь, шпион, гавкающий пес! – вот как его нужно было обозвать!
– Ну, знаешь, мне всего и не выговорить! Но смотри-ка, как ты здорово говоришь! И как много слов таких знаешь! Чего же ты сам не выступил?
– Да видишь ли, я хотел эти слова во время драки в ход пустить и предусмотрительно оставил их про запас. А для речи это не годится. – Вот оно что! Но все-таки болтать ты можешь… А ну-ка повтори еще разок!
– Сколько угодно! Понравилось? Ну слушай: мошенник, проходимец…
Только я начал, как на веранде послышалась возня и, пошатываясь, вылезли двое.
– Господа! Куда же это годится? Почему вы сбежали? Не пущу… Э, пойдем выпьем! «Проходимец»… интересно! «Проходимец»… – это чудно! Давайте-ка выпьем!… – И они потащили нас с «Дикообразом».
Вообще-то они шли в уборную, но были до того пьяны, что, наверно, забыли пойти, куда им было нужно, и принялись тащить нас. Видно, пьяный всегда хватается за то, что ему попадается на глаза, и тут же забывает, за чем раньше шел!
– Эй, господа! Проходимцев притащили!… Дайте-ка им выпить! Напоите допьяна этого мошенника! Не улизнешь от меня!…
И чтобы я не мог улизнуть, меня притиснули к стене. Озираясь по сторонам, я заметил, что на всех столиках уже не было ни одного нетронутого блюда с закуской и моя доля была начисто съедена. Нашлись же ловкачи – свое съели и все вокруг опустошили!
Директора нигде не было видно, наверно он незаметно ушел домой.
В этот момент послышалось:
– Здесь банкет? – и вошли три или четыре гейши.
Я даже слегка удивился, но так как я был прижат к стене, то лишь глядел, не шевелясь.
«Красная рубашка», который до сих пор сидел, прислонившись к колонне, и с довольным видом держал в зубах свою янтарную трубку, вдруг встал и направился к выходу. Одна из гейш, смеясь, поклонилась, идя ему навстречу. Это была самая молоденькая из всех и самая хорошенькая девчонка. Издали не слышно было, что она сказала, и я уловил только что-то вроде «ах, добрый вечер!» Но «Красная рубашка» прошел с видом, как будто незнаком с ней, и больше не показывался. Очевидно, он тоже ушел домой, вслед за директором.
С появлением гейш сразу сделалось веселее, со всех сторон неслись ликующие возгласы. Стало очень шумно. Начались разные игры. Восклицания играющих были так громки, будто здесь, в зале, проводились занятия по фех-тованию. Некоторые затеяли игру в кэн . Игроки выкрикивали: «Четыре!» – «Восемь!…» – лихорадочно выкидывая то одну, то другую руку. Это получалось у них куда лучше, чем в кукольном театре. В дальнем углу кто-то крикнул:
– Эй, дайте сакэ! – и, показывая пустую бутылочку, повторил: – Сакэ! Сакэ!…
Кругом стоял невероятный шум и гам. Среди всего этого разгрома один только человек чувствовал себя неловко, он сидел опустив глаза и погрузившись в раздумье. Это был «Тыква».
Прощальный банкет был устроен из-за него. Но это вовсе не означало, что все огорчены его отъездом, – нет, все пришли, чтобы выпить и повеселиться. И только ему одному было горько и неловко. Такие проводы лучше бы вовсе не устраивать!
Потом стали петь низкими, грубыми голосами, и каждый свое. Одна из гейш подошла ко мне и спросила:
– Почему же вы не поете? – в руках она держала сямисэн .
– Я не пою, – ответил я, – ты спой сама. Она спела одну песню, а потом воскликнула:
– Ох, устала!…
– Устала, ну так пой что-нибудь, что полегче.
Но тут вмешался Нода, который как-то незаметно подошел и сел рядом с нами.
– Судзу-тян , когда я подумал о том, что ты, наконец, встретилась с тем, с кем так хотела встретиться, а он сразу ушел, – мне стало жаль тебя… – сказал он, подделываясь под завзятого балагура.
– Не понимаю, – сдержанно ответила гейша.
Нода, не обращая внимания на ее тон, затянул неестественным голосом, подражая гидаю :
– Случайная встреча… и встретившись… – Перестаньте! – сказала гейша и хлопнула ладонью Нода по колену; тот в восторге засмеялся.
Это была та самая гейша, что поздоровалась с «Красной рубашкой». Нода смеялся, чувствуя себя чуть ли не на седьмом небе от радости: ведь гейша его стукнула по коленке!
– Судзу-тян! Сыграйте мне, – попросил он, – я станцую.
Нода еще и плясать был готов.
В другом углу старый учитель китайской литературы, кривя свой беззубый рот, благополучно спел первые две строки песни.
– А дальше как? – спросил он гейшу. Плохая память у этих стариков.
Одна из гейш завладела учителем естествознания.
– Сыграть вам? – сказала она. – Но смотрите, если не будете внимательно слушать… – и стала играть и петь.
– I am glad to see you , – в заключение пропела она по-английски, с трудом выговаривая слова.
– Вот интересно-то! – восхитился учитель естествознания. – Даже по-английски!
«Дикообраз» оглушающе громко крикнул:
– Эй, гейша! Я буду танцевать «пляску с мечом», – и скомандовал: – Ну-ка сыграй мне на сямисэне!
Гейша, ошеломленная грубым выкриком, даже не ответила ему. А «Дикообраз», не смущаясь, схватил тросточку, вышел на середину комнаты и, сам себе подпевая, стал демонстрировать свои таланты, которых от него никто не ожидал.
Тут Нода, тем временем сплясавший уже несколько танцев, разделся почти догола и, оставшись в одной только узкой набедренной повязке, взял подмышку метлу, вышел на середину зала и стал торжественно маршировать, выкрикивая:
– Японо-китайские переговоры прерваны!… Совсем, видать, с ума спятил!
У меня с самого начала душа болела за «Тыкву», который сидел с удрученным видом. «Хоть это и его проводы, но зачем же ему-то, одетому как подобает, терпеливо смотреть, как другие пляшут чуть ли не нагишом?» – подумал я и, подойдя к нему, предложил: – Кога-сан, пойдемте домой!
– Что вы, – сказал Кога, – ведь меня сегодня провожают, как же я раньше всех уйду домой? Это будет невежливо! А вы, пожалуйста, не стесняйтесь… – Он так и не двинулся с места.
– Что вам за дело до них? Если это проводы, так пусть бы и были ими, а то… посмотрите – ведь это какое-то сборище сумасшедших! Нет, пойдемте отсюда!
Он не хотел, но я почти силой вытащил его из зала, и мы пошли; в тот же момент откуда-то выскочил Нода, который до этого все время вышагивал, размахивая своей метлой.
– Э, хозяин-то раньше всех домой собрался! Это не дело! Японо-китайские переговоры!… Не пущу! – крикнул он и, вытянув руку, метлой загородил нам дорогу.
Я уже давно был раздражен, а теперь не выдержал и заорал:
– Японо-китайские переговоры! А, так ты, наверно, китайская куртка! – и, размахнувшись, ударил Нода кулаком по голове.
Нода сначала был совершенно ошеломлен, потом стал отбиваться, бессмысленно бормоча:
– Ой, ужас какой!… Как ты меня ударил!… Разве можно меня так бить… японо-китайские переговоры…
Тут «Дикообраз», заметив из глубины зала, что началось что-то неладное, оборвал свою «пляску с мечом» и подбежал к нам. Увидев всю эту картину, он схватил нас каждого за шиворот и стал растаскивать.
– Японо-китайские… Ой, больно! Да больно же! Безобразие!… – отбивался Нода.
Но тут нас растащили, и Нода грохнулся на пол, а я ушел, и что было там дальше – не знаю.
По дороге я распрощался с «Тыквой», и когда вернулся домой, был уже двенадцатый час ночи.
Глава 10
По случаю празднования дня Победы занятий в школах не было. Сообщили, что на городском плацу будет происходить торжественная церемония и вся школа, во главе с «Барсуком», должна там присутствовать. Я, как преподаватель, тоже пошел вместе со всеми.Когда мы вышли в город, все кругом пестрело национальными флагами . Учащихся было много, человек восемьсот; учитель гимнастики построил их рядами, класс за классом; в небольших интервалах между классами шли по одному, по два учителя для надзора за порядком. Задумано это было очень хорошо, но на деле ничего не получилось. Ученики ведь дети, да еще сорванцы такие, – они, например, считают, что подчиняться дисциплине – значит позорить честь школьника. Какое же могло иметь значение – сколько тут идет учителей?
Без всякого приказа, они сами то запевали военные песни, то, бросив петь, вдруг принимались испускать торжествующие крики, хотя для этого не было никаких причин. Словом, все это выглядело так, как будто по улицам города шествовала процессия бродяг-ронинов . Если же они не пели и не издавали воинственных криков, то начинали громко галдеть. Казалось, можно бы идти спокойно, не разговаривая, но японцы, известное дело, всегда рады горланить, – поэтому, сколько бы замечаний ни делали школьникам, они их не слушали. Причем, они не просто шли и болтали между собой, а отпускали крепкие словечки по адресу своих учителей. Словом, вели себя из рук вон скверно.
Я добился того, что ребята извинились за свои проделки во время моего дежурства, и я думал: «Ну, теперь все будет хорошо!» Но я глубоко ошибался. Их извинения отнюдь не были вызваны чистосердечным раскаянием, – это было сделано чисто формально, и то лишь потому, что директор велел. Как торговец кланяется, а сам не перестает плутовать, так и наши ученики – просили прощения, а сами вовсе и не думали бросать озорничать. Вдумаешься во все это и начинаешь понимать, что весь свет состоит из людей, подобных нашим школьникам. И если извинения и просьбы о прощении принимать за чистую монету и действительно прощать, то тебя, пожалуй, сочтут дураком за излишнюю чистосердечность. Раз извиняются только для виду, значит и извинять нужно только для виду, – так-то лучше будет. А если хочешь,чтобы человек вправду раскаялся, значит нужно бить его до тех пор, пока он в самом деле не начнет раскаиваться.
Я шел в интервале между двумя классами и все время слышал выкрики: «Тэмпура!…» «Рисовые лепешки!…» Но школьников было много – поди узнай, кто кричит! А, допустим, и узнаешь, – они скажут, что «тэмпура» – это вовсе не обо мне, и «лепешки» – это тоже не про меня. «Просто у господина учителя нервы не в порядке, вот ему и мерещится!» – вот что они скажут.
Такие подлые души – порождение феодальной эпохи – в здешних краях встречаются сплошь да рядом, и сколько ты им ни вдалбливай, сколько ни объясняй, они все равно неисправимы. Поживет здесь год такой честный человек, как я, и сам, того и гляди, станет на них похож…