Лишка, подружившись с Ярошем, установил, что Ота знает о привлекательности своей внешности и, поскольку он тяготел к искусству, то его интересовало, не пытался ли его новый друг испытать себя на театральном поприще. Резкие суждения Яроша по тем или иным вопросам, да и вообще его строгое поведение не позволяли Лишке спросить об этом прямо, но однажды он все же решился задать этот вопрос.
«Ты что обо мне думаешь? как и ожидалось, резко спросил Ярош. Театр! В такое-то время? Всюду грохочут танки, пушки, а я буду думать о каком-то паясничаний»
Конечно, Лишке расхотелось задавать другие вопросы на эту тему.
И снова память возвращает нас к тому моменту, когда Ярош, одетый в свой кирпично-коричневый костюм, внимательно осматривает себя в стекле раскрытого чердачного окна.
Идешь? спросил Лишка.
Ярош и бровью не повел, только улыбнулся. Его особенность четко выражать свои мысли, получившая дальнейшее развитие на военной службе, не позволяла ему вести напрасные разговоры о вещах вполне понятных. Если он одевается, значит собирается идти. Зачем же спрашивать?
Просто так, на свободную, так сказать, охоту или уже есть объект атаки? не отставал поручик Лишка.
Есть такой объект.
Это та, с которой ты вчера был у реки?
Ну допустим. А что?
Красивая девушка, она похожа на лесную нимфу из сказки Эрбана.
Ты прав. Ярош засунул руку под матрац и вытащил оттуда галстук. Он клал его туда, так же как и брюки, для своеобразной утюжки. Кстати, галстука, кроме как у Яроша, ни у кого не было. Он прицепил галстук и вновь подошел к оконному зеркалу. Она живет на отшибе в лесу.
Я вижу, ты не хочешь время зря тратить. Уже домой к ней ходишь.
Нет, не хожу. Она была вместе с матерью у реки.
Слушай, Ота, а не будет ли тебе тяжело уходить отсюда?
Ярош задумался.
Может быть. Но для нее будет тяжелее остаться здесь
Если я хорошо понял, тебе не стоило заходить так далеко
Ярош испытующе посмотрел Лишке в лицо.
Это верно, сказал он, поняв, что Лишка ведет с ним серьезный разговор. Но я никуда еще не зашел.
Затем он начал тщательно чистить костюм щеткой. Откуда она у него взялась?
Это старая чешская семья, добавил он. Если мы будем возвращаться домой этим же путем, то я обязательно зайду к ним.
Кто знает, как мы будем возвращаться, меланхолично вздохнул Лишка. Да и вообще, возвратимся ли.
Ярошу такие речи, очевидно, не очень нравились.
Никогда не думай о том, чего не будет, проговорил он сухо. Пока ты живешь, направляй свои усилия только на то, чего можно достигнуть и чего ты хочешь достигнуть. А когда умрем, для нас все станет безразличным. У тебя нет зеркальца?
Не могу оказать тебе такую услугу. Придется тебе довольствоваться второй створкой окна, если уж тебе так необходимо посмотреть на себя сзади.
Ярош послушался его совета. Он повернулся влево, вправо, поправил еще раз узел галстука, воротничок.
Вероятно, ты думаешь, что я какой-нибудь щеголь, проговорил он спустя примерно минуту, стоя у стекла. Я забочусь о своем внешнем виде, это правда. Но совсем не для того, чтобы нравиться самому себе. Это мой принцип понимаешь? Порядок во внешности помогает поддерживать порядок и внутри, я так думаю Он отвернулся от окна и подошел ближе к поручику Лишке. Его мужественное лицо еще посуровело. Кстати, мне совсем не нравятся проявления у ребят недисциплинированности, говорил он, словно отсекал слова точными ударами топора. Я знаю, что утром ты должен был буквально выгонять их на утреннюю физзарядку. Некоторые чересчур опустились. Как будто, сняв форму, они лишились чувства дисциплины. И заметь, что в основном это как раз те, кто совсем не обращает внимания на свой внешний вид. Я не задерживаю тебя? спросил он неожиданно.
Что за вопрос? Ведь это ты спешишь
Ты думаешь, что я иду к той? Нет. Это может подождать. Я хочу зайти к стражмистру, по поводу нашего перевода отсюда. Не хочешь пойти со мной?
Ты думаешь, что этот визит может быть полезным?
Я знаю, что он такие вопросы не решает, это зависит от польских органов в Кракове, но стражмистр может специально нас здесь задерживать. Наверняка он получает какие-нибудь деньги, так сказать, содержание. Ну и, естественно, большую часть оставляет себе. А теперь представь, если он задержит протокол на несколько дней, неделю. Есть смысл? Есть. Так что немного подогнать его не мешает.
Канцелярия отделения пограничной охраны находилась в одноэтажном доме с грязными стеклами, единственным украшением которых был портрет маршала Пилсудского да польская орлица. Через открытое окно сюда проникали лучи августовского солнца, густой запах деревни, чириканье птиц, крики гусей и человеческие голоса.
Стражмистр в зеленой униформе, сверкавшей серебром, сидел за обшарпанным столом и рылся в кипе бумаг.
Ярош заглянул в раскрытое окно и сразу начал разговор по существу:
Пришло что-нибудь из Кракова?
Стражмистр будто не слышал этого вопроса. Он сосредоточенно продолжал заниматься своими бумагами. Ярош оперся локтями о подоконник и просунул голову в помещение, провонявшее табаком.
Как много у вас документов, сказал он. А для нас там ничего нет?
Стражмистр взглянул на него, развел со вздохом руки в стороны и громко опустил их ладонями на стол.
Почему панове так нетерпеливы?
Вы удивлены этим? Немцы стоят вот за этими холмами. Мы хотим знать, как обстоят наши дела?
Как обстоят ваши дела? Стражмистр пожал плечами. Пусть панове подождут, пропел он сладким голосом, но потом сразу заговорил твердо: Пока вы еще здесь интернированы. Что с вами будет дальше, решит начальство в Кракове. Ясно?
О чем они так долго могут решать? качал головой в недоумении Ярош. Все ведь ясно как божий день. Теперь у немцев на очереди вы. Наверняка будет война, и мы хотим воевать с вами против них. Так почему же вы нас здесь держите?
Сначала компетентные инстанции в Кракове должны установить, пускать вас дальше в Польшу или же вернуть назад, в Чехию.
Назад? выпалил Ярош. К немцам? Вы это серьезно?
Да, да, кивал головой стражмистр. Все именно так, как я сказал. Мы возвращали ваших людей, были такие случаи, даже совсем недавно И теперь ждем, как решит Краков
Ведь сегодня уже ясно, что замышляют немцы, продолжал убеждать его в своей правоте Ярош. Война может начаться со дня на день.
Что вы все говорите о войне? сделал кислую мину стражмистр. Можно еще решить спорные вопросы в наших отношениях с Германией.
Ничего вы не решите! выпалил Ярош. Мы их знаем. Вы на очереди, и войны вам не избежать! Он оглянулся через плечо на холмы, где проходила граница.
Война так война, почти торжественно изрек стражмистр. Мы перед Гитлером не согнем спины, как чехи, холера!
Это правительство наше согнуло спины, а не мы! раздраженно воскликнул Ярош. Мы будем сражаться вместе с вами. Все те, кто переходит границу через эти холмы, будут сражаться вместе с вами, поймите это, черт возьми! настаивал на своем Ярош. Напишите об этом вашим начальникам в Краков. Может быть, мы им потребуемся.
Стражмистр, сидя за столом, гордо расправил плечи и грудь с рядом серебряных пуговиц на кителе:
Польша большая сильная У нас лучшая кавалерия в мире. Мы будем драться, холера!..
ОТЪЕЗД
1
Перед отъездом на фронт каждый солдат должен был пройти медицинский осмотр. В батальонном медпункте двери не закрывались. Главному врачу Франтишеку Энгелю и его помощникам передохнуть было некогда. Простучать у каждого спину и грудь, послушать сердце, прощупать живот, измерить пульс Скрытые дефекты организма могли проявиться на фронте, а это было бы нежелательно. Большей частью звучал один диагноз: «Никаких изменений. Здоров. Следующий!» И только изредка произносились слова, при которых лицо солдата вытягивалось от разочарования: «Оденьтесь! Ишиас. С такой болезнью мы вас на фронт не пустим. Останетесь в запасной роте».
Солдат, грустный и подавленный, брел в казарму за своими вещами, чтобы перебраться затем в казарму запасной роты. Там его обступали друзья. Часто слышались сетования неудачников: «Проклятье, выходит, я тут напрасно вкалывал?» Его утешали: «Не принимай это близко к сердцу. Вылечишься и приедешь к нам».
30 января 1943 года. Около полудня бойцы батальона в ротных и взводных колоннах, с полной боевой выкладкой, вооруженные винтовками и автоматами, покинули расположение батальона в Бузулуке. В дальний путь немногочисленную, но сильную духом чехословацкую часть провожал, наверное, весь город. Некоторые бузулучане останавливались на тротуарах и долго махали вслед удаляющимся чехословацким бойцам, а многие провожали батальон до самого вокзала.
Они уже давно убедились, что чехословаки серьезно настроены воевать против немцев. Советский народ в те суровые годы больше всего ценил действия. Он слышал много обещаний, похвал в свой адрес, но второй фронт, настоящая, действенная помощь не приходила. Чехословацкий отдельный батальон первая иностранная часть, которая выступает в качестве союзника на советско-германском фронте!
Длиннющий поезд с большим количеством вагонов, переоборудованных в передвижное жилище, стоит, приготовленный к отъезду. Перрон заполнен людьми. Времени на прощание остается все меньше.
Обособленно стоят парочки, группки людей. Среди них и надпоручик Ярош с девушкой в кожаной шапке. Они познакомились на одном из танцевальных вечеров. Стройная, красивая, улыбающаяся девушка с прелестно вздернутым носиком.
Он неоднократно видел ее на танцах в офицерской столовой. Симпатичная стройная блондинка притягивала его взгляд, но Ярош не решался с ней познакомиться. Он знал, что ее зовут Надя и что она дружит с Владимиром. А это для Яроша было равносильно запрету. Он ни за что на свете не смог бы отбить у друга девушку. У него были свои железные принципы.
В то памятное воскресенье надпоручик Кудлич увидел ее в душном переполненном зале, в котором гремела музыка и клубился дым от сигарет. Он потянул за рукав Яроша.
Посмотри незаметно на тот стол, напротив.
Там Надя, ну и что?
Она одна и поглядывает сюда. Тебе это ни о чем не говорит? Я думаю, тебе надо подойти к ней.
Ну конечно, а потом Владик вызовет меня на дуэль.
Он уже с ней не дружит.
Ярош вдруг изменился в лице.
Серьезно?
Неужели ты не чувствуешь, что Надя тобой заинтересовалась?
Гм, прогудел Ярош. Его левая рука автоматически потянулась к узлу галстука. Он бросил внимательный взгляд в направлении стола, за которым сидела Надя. Девушка играла с замочком сумочки, положенной на скатерть. Их взгляды встретились. Надя улыбнулась. Эта улыбка подняла Яроша со стула. Он подошел к девушке, на ходу поправляя китель. Протиснувшись между танцующими, он щелкнул каблуками и галантно поклонился:
Разрешите?
Надя кивнула.
Когда они вместе закружились по залу, кое-кто с восхищением посматривал на них. Очень уж у них хорошо получалось, прекрасная пара.
В тот день и началась их любовь. Порывистая, страстная любовь. Чувства их рождались не постепенно, они возникли сразу, вспыхнули, словно пламя. Вечерами Ота и Надя гуляли по бузулукскому парку, взявшись за руки. Иногда они выбирались и на луга, к реке Самаре. Вечера тогда стояли теплые, земля постепенно отдавала тепло, полученное жарким днем. В порывистых объятьях биение их сердец сливалось в единый гул. Да, как было тогда хорошо!
Теперь они стоят у поезда, сжимая друг другу руки, и молчат. Они знают, что над их любовью нависла черная туча. Многое они друг другу обещали, но никто из них не знает, будут ли эти обещания выполнены. Надя, конечно, не хотела бы отпускать от себя своего возлюбленного. Не одна она желала этого в суровые годы войны. Девушка смотрит в лицо Ярошу. Ей так жаль, что война их разлучает. Проклятая война! Что бы она отдала теперь за то, чтобы он остался здесь. С губ ее едва не сорвался вопрос: «А ты не можешь здесь как-нибудь остаться?» Но она вовремя сдержалась. Разве можно такое говорить, особенно ему. Ведь она знает, как он ждал эту минуту. Ярошу не приходит на ум ни одного подходящего слова, которое он бы мог сказать любимой. Он только смотрит ей в глаза, улыбается какой-то странной улыбкой и до боли сжимает ее руки.
Пан надпоручик, подбежал к нему связной, вас ищет Старик.
Сказав это, солдат смутился, потому что доложил начальнику не по уставу.
Кто? переспросил резко Ярош.
Пан полковник, исправился солдат.
То-то и оно, сказал Ярош более приветливо и погрозил солдату пальцем. Если бы такое случилось при других обстоятельствах, не избежать бы солдату хорошего нагоняя. На такие вещи Ярош всегда обращал серьезное внимание, может быть, даже он иногда и перебарщивал в своей строгости, но такое отношение исходило из его убежденности в том, что лучше строже обращаться с подчиненными в учении, чем потом расплачиваться их кровью и жизнями за фальшивую снисходительность.
Надя осталась одна. Незаметно девушкой овладели воспоминания, та первая ночь, проведенная вместе с Отакаром. «Я его люблю, люблю! убеждала она сама себя. И не жалею ни о чем».
Бойцы в ушанках залезают в вагоны, стены которых разрисованы мелом. Здесь же надписи: «Со Свободой за свободу!», «Смерть немецким оккупантам!» У многих на лицах улыбки.
Дежурные по вагонам предупреждают тех, которые прощаются, чтобы они поспешили.
Ярош увидел молодую, ей еще не было и девятнадцати лет, санитарку Аничку Птачкову. Сначала она бросилась в объятия матери, поцеловала ее один раз, потом второй и со слезами на глазах устремилась к отцу. С Карелом, ее братом, который отъезжает на фронт в качестве ординарца Яроша, родители уже простились. Теперь у них остается несколько секунд для прощания с дочерью.
Аничка едва сдерживает волнение и беспокойство. Родители также стараются не выдать свою тревогу за судьбу дочери. Жаль, конечно, что ничего нельзя было сделать. Пришлось смириться с мыслью о том, что им нужно остаться в Бузулуке, с запасным батальоном. Что бы они сейчас отдали за то, чтобы стать моложе лет на десять и поехать с дочерью и сыном на фронт. Тогда бы у них душа не так болела.
Будь мужественна! наставляет отец в путь дочку.
Будет! вступает в разговор Ярош, который, проходя мимо, услышал отцовское наставление. Он знает Аничку, несколько раз она принимала участие в трудных учениях вместе с его ротой и зарекомендовала себя с самой положительной стороны. Никто в ту минуту не мог предвидеть, что свое мужество она проявит уже по дороге на фронт и, главное, в первом бою чехословацкого батальона с немецкими фашистами.
Группы солдат и провожающих расходятся, нехотя расстаются и парочки. Батальонный трубач Доманский прикладывает к губам трубу. Опаздывающие прыгают на ступеньки теплушек.
Тебе будет грустно, Надя?
Что ты спрашиваешь? сказала она и посмотрела на Яроша необыкновенно серьезными глазами. Они становились влажными от навернувшихся слез.
Ты меня любишь?
Она хотела сказать: люблю, но почувствовала, что сейчас расплачется. Поэтому она плотно сжимала губы, чтобы сдержать слезы, и на вопрос Отакара только кивнула.
Она так хотела сказать ему на прощание что-нибудь милое, хорошее, но не могла. Это было выше ее сил.
Я люблю тебя, Надя!
Он прижал ее к себе. Они поцеловались. Ярош чувствовал, что ей не хочется высвобождаться из его объятий.
Пиши! Глаза ее заблестели от слез. Обязательно пиши! И быстрее!
Он молча кивнул.
Надя поняла его молчание и это крепкое пожатие верной его руки. Она нежно погладила его по лицу.
Момент расставания оттянуть нельзя. Что поделаешь, такова жизнь. У них останутся хорошие воспоминания друг о друге. Часть этих воспоминаний со временем увянет, как листья деревьев осенью
Она проводила его к самому вагону. Ярош в последний раз ее обнял и крепко поцеловал.
Паровоз дал длинный гудок.
Надпоручик Ярош вскочил на подножку в числе последних. Кто-то подал ему руку. Стоя на подножке, он еще долго махал ставшей ему такой родной и близкой девушке в кожаной шапочке.
Эшелон 22904 медленно выходил за пределы бузулукской железнодорожной станции. Солдат, которых он везет, ожидают впереди суровые бои. Из открытых вагонов несется песня. Фронтовая песня чехословацких бойцов. Припев этой песни хорошо запомнили жители Бузулука:
С великой армией идем на смертный бой,
Нас с Красной Армией никто не победит!
Мы, дружные и сильные,