Это было написано, по-видимому, в 1966 году или ранее кем-то, чьей религией являлись католицизм и модернизация. Лопес был свободен от влияния контркультуры, калахарско-гарвардских антропологов, французских интеллектуалов и всех остальных, ненавидимых Мюрреем Букчином и Ноамом Хомским. Он видел первобытное изобилие там, где он предпочёл бы увидеть прогресс. Это делает более правдоподобным предположение, что он действительно видел это.
Существует несколько способов сократить рабочее время. Один из них досрочный выход на пенсию. В утопии Эдварда Беллами «Будущий век» (1887) работа начинается в 21 год, а возраст выхода на пенсию 45 лет. Другой способ сокращения рабочего времени отложить начало серьёзной работы. Среди сан молодые люди не должны регулярно обеспечивать себя пищей до тех пор, пока они не вступят в брак, что обычно происходит в возрасте от 15 до 20 лет для девочек и примерно на 5 лет позже для мальчиков, «так что нередко можно встретить здоровых, активных тинэйджеров, которые ходят в гости то на одну стоянку, то на другую, а старшие родственники снабжают их пищей [цитата опущена]». Точно так же в «Современной утопии» Герберта Уэллса (1905 г.) «учение и воспитание в Утопии продолжаются до двадцатилетнего возраста, затем год посвящается путешествиям, а многие остаются студентами до двадцати четырёх, двадцати пяти лет». Звучит знакомо. Я учился на юридическом факультете. Я обнаружил много интересных параллелей между историями в литературных утопиях и историями в современной этнографии. Может быть, когда-нибудь я смогу вернуться к этому.
Для охотников-собирателей была рассчитана сводная таблица соотношений физической энергии. Это относится к суточным расходам энергии (как рабочей, так и нерабочей). Для охотников-собирателей это 1,78 для мужчин, 1,72 для женщин; для садоводов 1,87 / 1,79; для земледельцев 2.28 / 2.31. Такая статистика ничего не говорит о характере проделанной работы. Судя по всему, охота, собирательство и даже садоводство являются более увлекательными занятиями, чем земледелие. Статистические данные не очень сопоставимы со статистикой работы в индустриализирующемся обществе, где работа долгая и тяжёлая, и со статистикой работы в развитом индустриальном обществе, где работа также долгая и тяжёлая, но её большая часть не связана с большой физической нагрузкой. Тем не менее, эти расчёты добавляют больше ко всем другим свидетельствам того, что охотники-собиратели работают меньше, чем кто-либо другой, и что чем сложнее общество, тем дольше работают его работники.
Гораздо более короткий рабочий день первобытных людей только начинает указывать на отношение примитивных обществ к аргументу против работы. Как я часто говорил, работа там, как правило, более разнообразна и интересна, чем современная работа, до такой степени, что часто невозможно провести чёткую грань между работой и игрой. Их языки могут не распознавать эти различия, как в случае с йир-йоронт в Австралии. «Условия труда» лучше для охотников и собирателей, потому что большая часть их работы выполняется на улице, а не на конвейере или в офисных кабинках, они не стоят весь день в банках и супермаркетах, не сидят за рулём грузовиков или такси, и целый день не гуляют по ресторанам. Им не нужно ездить на работу: для них ходить на работу значит то же самое, что быть на работе. Это то же самое, что идти по живописному маршруту. Каждый маршрут живописен. Когда они двигаются, они учатся. Работа может быть индивидуальной или совместной, но она никогда не подчиняется иерархии.
Не все эти преимущества применимы к садоводству или сельскому хозяйству. Сельское хозяйство поддерживает гораздо более высокую численность населения, но не с размахом. Но, как я уже отмечал в «Первобытном изобилии: Послесловии к Салинзу», даже менее интересная работа, особенно если её не так много, гораздо лучше проводится в здоровой обстановке группами друзей и соседей с обильными интервалами отдыха, и в праздничной атмосфере, часто включающей пение. Я приводил пример выращивания сухого риса народностью кпелле в Либерии. Вот ещё один пример басуто на юге Африки:
На всех этапах сельскохозяйственных работ широко используются совместные рабочие группы, называемые мацема. Это весёлые, общительные отношения, в которых участвуют от десяти до пятидесяти представителей обоего пола. Обычные люди приглашают своих близких друзей и соседей помочь им, а старосты и вожди также обращаются к своим последователям. Незваные гости приветствуются при условии, что они выполняют определённую работу. Эти мацема полезны, а порой и очень эффективны. Они собираются утром около 9 часов и работают с частыми перерывами на лёгкие закуски до 3 или 4 часов дня под аккомпанемент непрерывной болтовни и пения. <> Когда хозяин думает, что они достаточно поработали, они удаляются в его дом, где им дают еду и напитки, и вечеринка превращается в празднество.
Когда я читаю такие вещи, концепция «привлекательного труда» у Фурье не кажется такой уж фантастической. Пример басуто недалёк от утопии Морелли: «никто не считал себя освобождённым от труда согласие и единодушие делали его занимательным и лёгким». Сбор урожая, который требует самой длинной и тяжёлой работы в сельском хозяйстве, был праздничным:
После всех этих работ начинаются игры, танцы, полевые трапезы; из разнообразных плодов приготовляют питательные блюда; аппетит услаждается вволю; одним словом, посвящённые этим работам дни являются у них в то же время праздниками и полны увеселений. За такими днями следовала сладость отдыха, которой мы никогда не чувствуем после шумного великолепия наших удовольствий.
В утопии Томазо Кампанеллы «Город Солнца» (1602) люди «выходят все вооружёнными на поля: пахать, сеять, окучивать, полоть, жать, собирать хлеб и снимать виноград; идут с трубами, тимпанами, знамёнами и исполняют надлежащим образом все работы в самое незначительное число часов». В первобытных обществах жизнь не делится на работу и всё остальное. И дело не в том, что работа не бывает напряжённой или скучной. Но первобытные люди обходятся без дисциплины рабочего времени. В любое конкретное время им не нужно ничего делать. И никто не указывает им, что делать. Как писала антрополог Люси Мэйр в отношении нуэров, которые являются суданскими скотоводами: «Ни один нуэр не позволит никому указывать ему». Или, как Маршалл Салинз описывает вождя племени: «Одно его слово, и все делают то, что им нравится».
Переходный период
Уильяму Моррису было трудно примирить свой марксизм с утопизмом. Его взгляды на работу были намного более продвинуты, чем те, что преобладали тогда среди марксистских политиков и интеллектуалов. Это и до сих пор так. Он знал, что большинство политически мыслящих рабочих хотели, чтобы государственный социализм ликвидировал эксплуатацию и неравенство. Таким было полное содержание социализма для Эдварда Беллами, Августа Бебеля, Владимира Ленина и, я подозреваю, Фридриха Энгельса. Моррис рассматривал это как минимальную, переходную программу. Он думал, что это обязательно попытаются воплотить в жизнь. Так и случилось. Но ничего не вышло.
Даже если бы это удалось, Моррис, сам по себе, не был бы удовлетворён:
Некоторые социалисты могут сказать, что нам нет нужды заходить далее этого: достаточно, чтобы рабочий получал сполна за свою работу и чтобы отдых его был продолжительным. Но даже если принуждение человека человеком и деспотизм будут ликвидированы, я всё же требую компенсации за принуждение, рождаемое потребностями природы. Пока работа вызывает отвращение, она всё ещё будет бременем, которое нужно нести ежедневно, и даже если бы рабочий день был уменьшен, всё равно это бремя омрачало бы нашу жизнь. А мы хотим увеличить наше благосостояние, не умаляя нашего наслаждения. Природа не будет окончательно покорена до тех пор, пока наша работа не станет частью нашего наслаждения жизнью.
Я называю это упразднением работы.
Должен же быть какой-то переход. Невозможно предвидеть, на что это будет похоже, потому что обстоятельства, при которых восстание против работы могло бы увенчаться успехом, непредсказуемы, а некоторые могут сказать, что они немыслимы. Очевидно, что массовый отказ от работы был бы необходим. Но это не обязательно должно быть универсальным. Взаимозависимость экономических институтов окажется их роковой слабостью. В отличие от Ноама Хомского, я не верю, что для «осязаемой» революции «вам нужно значительное большинство населения, которое признаёт или считает, что дальнейшие реформы невозможны в рамках существующей сейчас институциональной структуры». Скорее, я согласен с Льюисом Мамфордом: «Представление о том, что в обществе не может быть осуществлено никаких эффективных изменений, пока миллионы людей не обдумают и не пожелают этого, является одним из тех обоснований, которые дороги ленивым и неэффективным». Суть можно определить ещё яснее. Для рабочего-интеллектуала-марксиста Йосифа Дицгена «господствующий класс придерживается дедуктивного принципа, того предубеждённого ненаучного мнения, что духовное развитие, воспитание и образование должны предшествовать материальному разрешению социального вопроса». Ну, и чтобы совсем разжевать: «Революция не произойдёт в тот день, когда 51% рабочих станут революционерами; и она не начнётся с создания аппарата принятия решений».
Это будущее во многих отношениях будет хуже, чем настоящее. Мир станет более жарким, более загрязнённым, с более суровой погодой и уменьшенным биологическим и культурным разнообразием. Богатые будут богаче, а бедные ещё беднее. Людей станет слишком много. Демократия будет всё более очевидно выглядеть как фасад олигархии. «Но если бы президент был католиком (или чернокожим) (или женщиной) (или евреем) (или геем)» этот мешок с фокусами почти пуст. Как обсуждается ниже («Прекариат»), тенденции на рабочем месте, все из которых плохие, будут ухудшаться. Учитывая вездесущность (и беззаконие) жандармского государства, тайные заговоры будут невозможны, кроме как на самом высоком уровне, где они в привычном порядке вещей. Учитывая необъятность армии и военизированной полиции, восстание в традиционном смысле было бы массовым самоубийством. Тем не менее, если возникнет всеобщее сопротивление, произойдёт кровопролитие и множество разрушений. После революции мир будет разрушен, даже если катастрофа не дотянет до уничтожения цивилизации, которого жаждут определённые люди.
Этот новый мир не забудет о старом мире, из которого он возник. Всё это слишком незабываемо. Останутся технические знания, в самом широком смысле: знания, которые были недоступны для первобытных обществ и, на самом деле, для них не нужны например, грамотность. Ни в прямом, ни в переносном смысле новому миру не придётся изобретать колесо. Не придётся полагаться только на устную традицию своей истории. Меня не волнует, насколько отчуждённо к этим навыкам относятся некоторые интеллектуалы-примитивисты, чьи собственные навыки грамотности и счёта иногда бывают высокого уровня. На практике примитивисты используют их повсеместно.
Джон Зерзан, самый известный примитивист, признаёт хотя, возможно, некоторые из его последователей и нет, что переходный период должен быть. Я думаю, он недооценивает, насколько серьёзными будут последствия коллапса цивилизации. Хотя он охарактеризовал сельское хозяйство как (моя фраза, а не его) экономический аспект отчуждения, он считает, что часть перехода от сельского хозяйства будет включать в себя местную пермакультуру и даже городское садоводство. Насчёт индустриализма и фабрик: «очевидно, что невозможно немедленно отказаться от промышленности и заводов, но так же ясно, что необходимо добиваться их ликвидации со всей той решительностью, с которой мы хотим вырваться из плена». А как же работа?
Качественно иной уклад жизни повлечёт за собой упразднение обмена в любой форме и установление идеи дара и духа игры. Вместо принудительного труда (интересно, многие ли нынешние процессы смогут продолжаться без этого принуждения?) главная, первоочередная цель существование без давления. Высвобождённые удовольствия, творческие устремления, реализованные по Фурье в соответствии с пристрастиями каждого, и в контексте полного равенства.
Вы создадите свой новый мир, если получится, в основном из того, что унаследовали от старого, не только материально, но и культурно. Маркс понимал это. Понимаю и я. Если вы не пользуетесь старым миром избирательно, и часто радикально оригинальным образом, то вы почти по определению воссоздаёте этот же старый мир. Я хочу, чтобы мои идеи были частью наследия: полезной его частью.
Трудовая этика
В первой части я процитировал Поля Лафарга, писавшего в 1883 году, который с тревогой и презрением смотрел на «странное безумие», «любовь к труду, бешеная страсть к которому истощает жизненные силы людей и их потомства». Одно несомненно: трудовая этика не была изобретена рабочими. Древнегреческие и римские писатели никогда не утруждали себя пропагандой трудовой этики среди своих работников. Те работали по принципу «а не то будет плохо». На европейском Западе идея, так сказать, началась с христианского учения повиноваться своим хозяевам и принимать свою жалкую участь в жизни. Отсюда и многочисленные наблюдения например, Герберта Уэллса и Бертрана Рассела о том, что трудовая этика является моралью для рабов. Именно так на ранних этапах британской индустриализации она раскрылась, особенно в методистской версии, для усмирения рабочих классов. Даже в этой вульгарной религиозной форме она не перестала полностью существовать. Но идея работы в конце концов обрела собственную жизнь, сначала когда была освобождена от религии, а затем, когда была освобождена от морали.
Книга Адриано Тильгера «Работа сквозь века», которая на самом деле посвящена отношению элиты к работе, коротка и конкретна. Для древних греков работа в смысле физического труда была проклятием и ничем иным. Для этого у них было слово ponos, имеющее тот же корень, что и латинское poena, «печаль». Для их современников, евреев, работа также являлась тяжёлой мучительной рутиной и, вдобавок ко всему, это было наказание или искупление греха. Но труд был достоен похвалы, если был сделан так, что имелась возможность поделиться его плодами с нуждающимися братьями. Христианство опиралось на оба источника. Святой Фома Аквинский считал работу обязанностью, налагаемой природой. Мы начинаем дрейфовать на опасную территорию. Лютер поднял работу на ступеньку выше. Она, безусловно, являлась моральным долгом для всех, кто способен к труду, а законный труд был служением Богу: «Лютер возложил венец на потное чело труда. Из его рук работа вышла наделённой религиозным долгом».
Для кальвинистов работа должна была быть сделана для выполнения святой цели и ни по какой другой причине: Кальвин «является отшельником рынка». Работа не для «богатства, имущества или изнеженной жизни»: её плоды для инвестирования. С буржуазной точки зрения, как заметил Энгельс, «там, где Лютера постигла неудача, победил Кальвин». XIX век (это бесцеремонная история) является Золотым веком работы. С тех пор многие работают ради работы. Но Тильгер полагал, что в его время (1920-е годы) воля к работе начала ослабевать. Возможно, что он прав. Но в ХХ веке, как раз в это время, главными выразителями трудовой этики, как отметил Г. Л. Менкен, были фашисты и коммунисты. Учение о врождённой добродетели труда
лежит в основе всех новых неевклидовых теологий, например, большевизма и фашизма, хотя они отвергают некоторые из его традиционных последствий. Все они горят желанием трудиться и приберегают свои худшие анафемы для тех, кто пытается уклониться от этого. Хартия труда итальянских фашистов гласит: «Труд во всех его формах, интеллектуальный и учебный, является общественным долгом». На что Конституция СССР отвечает звучным антифоном: «Союз Социалистических Республик объявляет труд обязанностью всех граждан».