К молодым специалистам Хундадзе относился свысока, недоверчиво. Постепенно это стало его привычкой. За глаза он называл этих металлургов с высшим образованием белоручками.
Не многие выдерживали горячий цех уходили в лаборатории, в научно-исследовательские институты, в управления. Когда Элизбару приходилось писать приказ об уходе очередного инженера, он сердито ворчал:
Молокососы, дармоеды, привыкли, чтоб им разжевали да в рот положили не хотят шевелить мозгами.
Вновь пришедшая на завод молодежь многого не знала в практической работе. Элизбару доставляло удовольствие ловить их «на горячем» и, как малых котят, тыкать носом. Тут уж он не скупился на слова, высмеивал безжалостно, бранил и самих инженеров, и их институты.
Но видел он и другое. Вот придет такой инженер, сделает первые неуверенные шаги, двигается почти ощупью, а глядишь, два-три месяца прошло, и он на заводе как дома: все понял, осмыслил, все тайны сталеварения ему открылись. А Элизбару на это понадобились долгие годы. И это вызывало в нем раздражение: все, мол, быстро осваивают и не знают этому цены.
Однако не все молодые инженеры сбегали из цеха, многие, проработав год или два, оставались на заводе совсем.
Хундадзе прекрасно понимал, что кое-кто из них мог бы не хуже, чем он, руководить цехом, но не сдавался. Поглядим, мол, посмотрим, пусть время покажет, что это за парни!
Многие недолюбливали его за угрюмый нрав, резкие слова, но все без исключения уважали.
Теперь в цехе работало много молодежи. Они часто шутили, смеялись, спорили о книгах, кинофильмах, спорте. Элизбар никогда не участвовал в этих разговорах. Молчал он и тогда, когда речь шла о технологии плавки, когда молодые инженеры писали какие-то формулы, что-то доказывали друг другу.
Силу свою он чувствовал только у печей. Здесь он знал каждый уголок, заклепку и кронштейн как свои пять пальцев. Здесь у него не было соперников, здесь он никого не боялся, дышал свободно.
Но стоило ему выйти с завода и столкнуться лицом к лицу с другой жизнью, с другими проблемами, он чувствовал себя беспомощным, мрачнел и молчал. Через год он мог бы уйти на пенсию. Но Элизбара даже знобило от одной мысли об этом. Как жить без цеха, без работы, этого он представить себе не мог
И вот перед ним стоит молодой инженер Леван Хидашели. Высокий, стройный парень. Главный инженер очень хвалил его.
«Парень и впрямь хорош».
Элизбар молча смотрел на него, Леван ждал приглашения сесть, а когда понял, что такового не последует, подвинул стул и сел.
Начальник цеха разозлился. «Погляди-ка на этого сосунка. Уж он и постоять не может!»
Вы где-нибудь работали? произнес он наконец.
Гораздо больше, чем вы думаете!
Леван говорил с вызовом.
Первое доброе впечатление было испорчено. Элизбару не понравился будущий начальник смены. Он решил испытать парня в деле.
«Споткнешься, нос разобьешь, тогда заговоришь иначе», думал Элизбар и с особенным нетерпением ждал выхода в смену нового инженера.
Настал и этот день. Левану пришлось работать в утро. Он сменил Нодара Эргадзе.
До выхода на работу он несколько дней потратил на ознакомление с технологией плавки стали для труб. Такой марки Левану плавить не приходилось. Он дважды выходил в смену Нодара. Рабочие уже знали, что Отара Рамишвили переводят в центральную лабораторию, ждали нового сменного инженера. Они не скрывали своего удовольствия по поводу ухода Рамишвили, не скрывали и симпатии к новенькому, взглядами и жестами показывали друг другу видать, крепкий парень.
Перед выходом в смену Леван приехал на завод в полночь. Эргадзе разговаривал со своим сменным мастером.
«Чего он примчался?» удивился Нодар.
Новая метла всегда чисто метет! смеясь, сказал мастер.
Нет. Тут не так просто, как ты думаешь! сказал Нодар и пошел навстречу товарищу.
Не выдержал до утра, да?
Он потащил Левана к будке приборов.
Ты думаешь, я волнуюсь? Этот этан давно прошел. Понимаешь, я просто должен оглядеться, знать к началу смены, что делается в печах Сколько плавок ты выпустил?
Пять.
Они обошли печи. Разговаривать в цехе было трудно, а у печи и вовсе не стоило рот открывать бесполезно, шум стоял страшный.
На заводе в качестве топлива пользовались смесью естественного газа и мазутной карбонации. И все это пропускалось через пар под давлением в одиннадцать атмосфер.
К этому шипению и рычанию прибавлялись гудки кранов, вагонеток, свистки паровозов, доносившиеся из-за стен. Весь цех гудел и дрожал. Рабочие объяснялись жестами, неистово размахивая руками.
В тот момент, когда Нодар и Леван подошли к первой печи, машинист крана и сталевар оживленно разговаривали именно таким единственно возможным способом.
Сталевар похлопывал себя по щеке, что значило: подбрось в печь извести.
Левану давно не приходилось бывать в мартеновском цехе с мазутным горючим. Он даже условные жесты позабыл. Теперь пришлось покопаться в своей памяти. Движение ладонями вверх-вниз означало: надо принести раскислитель. Стоит поднять одну руку, сжатую в кулак, и машинист мостового крана знает: пора поднять ковш. Опущенный вниз большой палец означает литье чугуна. А если мастер или сталевар завертит указательными пальцами, подавай ферросилиция. Палец под глазом и на щеке проверка шихты.
Хидашели улыбнулся.
Когда же перейдете на газ?! закричал прямо в ухо Нодару.
Что? Нодар не расслышал и посмотрел ему в рот.
Когда на газ перейдете?! Теперь уже и Леван размахивал руками. Нодар только замотал головой, как будто говорил: собираемся, но бог знает когда перейдем.
Обошли все печи. В третьей, четвертой и седьмой загружали шихту. У седьмой печи загрузкой руководил сам мастер. Леван подошел к нему и сделал какое-то замечание. Нодар знал, мастер человек опытный и вряд ли мог ошибиться, но по выражению его лица понял, что замечание Левана было дельным. Загрузкой теперь командовал Леван. Мастер знаком приказал машинисту, чтобы тот привез жидкий чугун.
Когда же Хидашели и мастер отошли, Нодар прикрыл глаза черными очками, заглянул в печь через одно из окошек и сразу понял, о чем шел разговор: металлолом кое-где уже расплавился, а с заливкой жидкого чугуна запаздывали.
Мастер не мог не знать, что чугун нельзя заливать на холодную, еще не расплавившуюся сталь, что его надо было залить в тот самый момент, когда металлолом размягчился. А если лом начнет плавиться, то образуются лужи стали, и после заливки чугуна химическая реакция проходит бурно, и на рабочей площадке могут разлиться шлак и металл. Это очень опасно, и подходить в это время к печи рискованно.
Нодар взмахнул рукой, глядя на мастера. Как, мол, это могло случиться? Так же жестом мастер показал на две другие загруженные печи. Пришлось-де загружать одновременно. Недоглядел!
Нодар подозвал сталевара. «Будь осторожен», показал он наверх.
Паровоз остановился перед седьмой печью. Подвез чугун.
Нодар заметил, что Леван теперь серьезен и совершенно поглощен тем, что происходит у печи. Он даже отдавал какие-то распоряжения.
Леван должен был принять смену у Нодара и вот немного преждевременно вошел в роль. Это был его первый день на заводе, первая встреча с товарищами по работе рабочими и начальством. А первое впечатление значило очень много! Особенно на металлургическом заводе. Левану предстояло выплавить сталь незнакомой ему марки. Он потому и торопился узнать, в какой печи какое положение, какая стадия плавки. Нодар не обиделся на Левана. Правда, сам бы он никогда не позволил себе распоряжаться в смене Левана.
До прихода Хидашели Нодар думал о том, что надо бы остаться в его смену, помочь. Но теперь он отказался от своего намерения. Во-первых, рабочие не должны видеть, что новый начальник смены нуждается в помощи, во-вторых, Леван в ней не нуждался. Это было ясно.
Когда подошло время смены и собралась оперативная летучка, Леван уже хорошо ориентировался, знал, что происходит во всех восьми печах.
Мастера и сталевары с интересом ждали его распоряжений: «Поглядим, что за новый начальник!»
Летучку вел Хундадзе. Леван вошел в комнату позже других.
Знакомьтесь, сказал Элизбар, это новый начальник смены Леван Хидашели.
Леван приветливо улыбнулся рабочим.
Представительная внешность выделяла его среди остальных. Спецовка и тяжелые ботинки только подчеркивали красоту сильной фигуры.
Затем Элизбар повернулся к Левану и представил ему стоящего у стола низенького большеголового и мускулистого человека:
Это обер-мастер нашего цеха Георгий Меладзе.
Леван пожал руку Меладзе.
А это мастера вашей смены Арчил и Васо Хараидзе, продолжал Элизбар. Они братья и хорошие ребята
Одного за другим представил сталеваров старый мастер. Леван здоровался со всеми за руку и старался запомнить имена.
А с ребятами из другой смены Нодар, наверное, уже вас познакомил? Вы, говорят, еще с ночи пришли, может быть, волнуетесь?
Левану не понравилось, что Элизбар спросил его об этом при рабочих.
Я вижу, вам своевременно доложили обо всем, Элизбар Иванович.
Начальник цеха смутился и посмотрел на Левана. Хидашели улыбался.
А что тут удивительного? Тот, кто сказал мне об этом, намерен был похвалить вас. Что плохого, если человек волнуется, когда впервые выходит в смену?
Элизбар произнес эти слова очень спокойно, примирительно. Ему тоже не хотелось, чтобы у людей создалось впечатление, будто у него неприятности со своим сотрудником.
Первый день в вашем цехе, Элизбар Иванович, подчеркнул Леван, в вашем, а не вообще в цехе. А то товарищи могут подумать: человек впервые на заводе и сразу назначен начальником смены.
Элизбар, нахмурившись, уставился в сменный журнал и упорно вертел карандаш.
Элизбар Иванович, я же в шутку сказал, не в обиду, добавил Леван, с улыбкой взглянув на остальных, и ни на одном лице не прочел неудовольствия.
А Нодар даже подмигнул ему понимающе. Леван понял: он не переборщил. Свое сказал и всем дал понять, что легко не даст себя обидеть.
Пожалуй, только Георгий Меладзе глядел без одобрения.
Меладзе считался лучшим знатоком мартеновских печей. Его знали во всей стране и часто приглашали на разные заводы, когда требовался сложный ремонт печей. В теории он, как и Элизбар, разбирался слабо, окончил только техникум. Ему было всего тридцать пять лет, но он не стремился учиться. В своем деле он и без того считался профессором, его так и называли на заводе, для обер-мастера этого было достаточно. Он тоже не любил, когда молодые инженеры гордились своими научными знаниями.
Давайте приступим, сказал Хундадзе и попросил паспорта плавок.
Оперативная летучка началась.
Элизбар почти не слушал начальника смены.
«Нахальный молокосос! думал он и не мог успокоиться. Пусть не очень зазнается, а то недолго и шею сломать. Еще поймет, что старый конь борозды не портит, да поздно будет. Впрочем, Элизбар больше сердился на себя самого. Как мальчишка ловко отрезал, а у меня словно язык одеревенел».
После летучки Элизбар сказал Левану.
Если вы хотите, я попрошу Нодара остаться хоть часа на два и немного помочь вам. Ты, правда, погорячился, но первый день есть первый день.
Начальник цеха перешел на «ты». Как любил повторять он сам, человеку, состарившемуся в мартеновском цехе, не пристало говорить изысканно.
Я бы никогда не позволил себе предложить вам что-нибудь подобное, Элизбар Иванович! Эти слова Хидашели произнес уже без улыбки. Теперь он не скрывал свою обиду.
Нодар подумал: «Как хорошо, что я не сунулся со своей помощью».
Ну если так, то идите и займитесь делом! сказал, вставая, Элизбар.
Братья Хараидзе хорошие мастера, но Хидашели сам руководил плавкой во всех печах.
Арчил Хараидзе был на двенадцать лет старше брата. Техникум он окончил давно, еще до строительства комбината в Рустави, и поэтому работал поначалу на Урале.
К тому времени, когда он приехал на отстроившийся Рустави, вернулся из армии и Васо. Младший хотел работать шофером, но Арчил потянул его на завод.
Машину водить всегда успеешь, а металлургия дело настоящее! уговаривал он.
И Васо послушался брата. Начал он подсобным рабочим, а теперь уже был мастером. Васо, выросшему в деревне, сперва не понравился завод. Оказавшись среди грандиозных ферм и конструкций, среди огня и грохота, он долго не находил себе места, много раз пытался удрать с завода и, если бы не брат, наверняка ушел бы.
Нет, нет, завод это не мое дело! Отпусти меня, я должен изучить другое ремесло, Арчил, просил Васо.
Не смей, сукин сын, уходить. Не позорь меня перед ребятами.
И Васо не ушел. Постепенно привык к цеху, окончил заочно металлургический техникум и стал сталеваром. А когда самостоятельно выпустил первую плавку, оценил по-настоящему профессию металлурга. Раньше все казалось легким. Он смотрел на печь так, как смотрит посторонний человек на сидящих за шахматной доской игроков. Когда же сам оказался за доской, понял, как труден каждый ход. Теперь, если бы его и гнали с завода, он бы не ушел.
Прежний начальник смены ему не нравился. Васо считал, что он, как говорится, ни рыба ни мясо. Старший брат не любил злословить, но о Рамишвили и он часто говорил: «Недоносок, сукин сын!»
План смена выполняла еле-еле, в сроки укладывались не чаще двух-трех месяцев в год. Работа не клеилась, шла вяло. Люди работали без огонька, небрежно. Даже предыдущая смена всегда передавала им печи холодными и в балловых оценках обманывала. Знали: Рамишвили только ушами похлопает, к начальству не пойдет побоится.
Леван не был похож на Рамишвили и сразу всем приглянулся.
Не по душе пришлось Арчилу Хараидзе только то, что начальник смены занялся его делом, но он смолчал. Подумал: «Это в первый день так из кожи вон лезет, во все нос сует, попривыкнет угомонится».
А младшего Хараидзе новый начальник смены привел в восторг. Прежде всего в нем чувствовалась сила, а Васо, отслуживший в армии, физическую силу привык уважать. Понравилось ему и то, как Хидашели осадил этого бездельника Гогию.
Гогия работал помощником сталевара второй печи. Целый день этот дылда бездельничал и балагурил. Рамишвили не решался сделать ему замечание. А сталевар, скромный, тихий и вечно молчавший человек, давно решил лучше самому выполнять обязанности Гогии, чем спорить и скандалить с ним, махнул рукой, старался вовсе не замечать помощника.
Только Васо всегда кипятился, ругался с Гогией: «На завод пришел даром деньги получать!»
Леван сразу заметил бездельника, но ничего не сказал. Не хотел с первого же дня делать рабочим замечания. Когда же он еще раз прошел мимо второй печи и снова увидел помощника сталевара, стоящего без дела, спокойно облокотившегося на черенок лопаты, он разозлился, вошел в будку и подозвал к себе Васо.
Кто этот парень?
Какой? спросил Васо и взглянул в сторону второй печи.
А вот тот, высокий, который смотрит без очков в окошко печи.
Помощник сталевара Гогия Немсадзе.
Ну-ка позови его сюда!
Мастер вышел и крикнул Гогию.
Тот некоторое время продолжал стоять в прежней позе, будто и не слышал слов мастера. Потом лениво бросил лопату и не торопясь пошел к будке. По дороге достал сигарету, задержался около какого-то рабочего, попросил огоньку. Рабочий показал жестом, что у него нет спичек. Гогия свернул еще к кому-то, прикурил и, попыхивая сигаретой, улыбаясь, вошел в будку.
Слушаю вас, начальник!
Леван с ног до головы оглядел рыжего здорового пария с длинными мускулистыми руками и здоровенными кистями, каждая с лопату.
Если у тебя разбились темные очки, почему не попросишь у мастера замену? спокойно спросил Леван.
Очки целы, вот они, в кармане у меня. Гогия достал их из кармана и показал.
Почему не пользуешься ими, когда смотришь в печь?
Не хочу, потому и не пользуюсь! грубо ответил Немсадзе.
Прекрасно, не хочешь не пользуйся, так же спокойно сказал Леван.
Подобного ответа помощник сталевара не ожидал. Он думал, что за нарушение техники безопасности новый начальник накричит на него, и приготовился к отпору. А теперь этот огромный, нескладный человек растерялся, не зная, что сказать, и неловко топтался на месте.
Вижу, ты сегодня не в настроении, может быть, чувствуешь себя плохо? тихо продолжал Хидашели.
Нет, начальник, разве я похож на больного?